Лесник указал на широкую борозду в глине. Я нагнулся и увидел отпечатки длинных когтей. В лесу раздался первый далекий крик загонщика. Ему ответил собачий лай, сначала глухой, будто сквозь стену, затем всё ближе. Несколько мгновений я видел только качающиеся ветви. Птицы сорвались с ели, теперь над просекой потянуло запахом раздавленной хвои.

Внезапно из чащи показалась широкая тёмная спина. Медведь продирался между деревьями с поразительной скоростью, почти не обращая внимания на сучья. Мокрая шерсть сбилась на боках в тяжёлые пряди.

Зверь остановился и поднял голову на несколько секунд, услышав собак.

Я прижал приклад к плечу, но стрелять не стал. Между мной и зверем проходила линия, за которой находился Зорин. Один неосторожный выстрел мог оказаться хуже любого промаха.

Медведь двинулся влево. Где-то впереди громыхнуло ружьё. Зверь вздрогнул всем телом, поднялся на задние лапы, зацепил когтями ветку и рухнул обратно на землю. Из пасти вырвался звук, от которого у меня неприятно свело живот. Он не походил на медвежье рычание в рассказах охотников. Скорее на кашель огромного больного человека.

Впереди, за ольхой, мелькнул Зорин с ещё дымящимся ружьём. Медведь снова пошёл, теперь уже прямо на нас.

Дальше всё происходило слишком быстро, зверь продрался через ольшаник, сбил плечом тонкое деревце и выскочил к сырой низине. Я увидел кровь на его левом боку. Зорин стрелял не зря, но ранение все равно не остановило медведя.

Беляев шагнул в сторону, освобождая себе место для выстрела. Под его сапогом хрустнул гнилой корень, земля съехала вместе с ним. Беляев попытался ухватиться за берёзу и упал на колено, ударив ружьём о землю. Медведь находился от него уже в каких-нибудь двадцати шагах.

Беляев вскинул голову и отвёл ружьё, с его позиции за зверем стоял я. Это было правильное движение, единственно возможное, но оно отняло у него последний миг. Ведь медведь повернул к нему.

Я бросился вдоль берёзы, чтобы уйти с линии выстрела. Левая нога поехала по мокрому склону, сапог набрал грязи, я схватился за шершавый ствол, удерживая штуцер другой рукой. В этот момент зверь поднялся над Беляевым. Я увидел на его груди липкую шерсть и светлый, почти голый участок кожи под горлом.

Мгновенно вскинул двустволку.

Первый выстрел пришёлся туда, куда я целился. Медведь дёрнулся, опустился на передние лапы, но не упал. Беляев перекатился в сторону, упираясь локтем в землю. Зверь снова пошёл вперёд на него. Я успел перевести стволы и выстрелил второй раз, уже почти не видя мушки.

Звук ударил так близко, что на мгновение заглушил всё вокруг. Тяжёлое тело качнулось, лапа скользнула по мокрой траве. Медведь свалился поперёк низины, несколько раз судорожно потянул землю когтями и затих.

Я держал пустое ружьё перед собой и никак не мог заставить пальцы разжаться. Под языком стоял кислый вкус порохового дыма, из колючих кустов выбежала собака, бросилась к туше, шарахнулась от неё и залаяла, все время пятясь.

Вслед за ней появился ловчий, потом прибежал Зорин и ещё трое охотников. Кто-то громко звал Беляева. Тот уже сидел на земле. Правая нога была подвернута, на щегольском сапоге зияла прореха от корня, в которую набилась чёрная грязь. Беляев поднял ладонь, показывая, что жив, только после этого попробовал встать, но не смог. Ловчий опустился рядом с ним и осмотрел ногу.

— Оставьте, — сказал Беляев сквозь зубы. — Пока не переломана, не трогайте.

Я подошёл к нему и опустился рядом. Под ногтями темнела земля, из содранного пальца шла кровь. Рука заметно дрожала, к собственному раздражению я не мог с этим ничего поделать.

— Где болит?

— В лодыжке. И в моем самолюбии, Роман Андреевич, если требуется полный перечень. Я собирался стрелять, а не кувыркаться перед медведем, — негодующе выдохнул Беляев.

— Попробуйте пока помолчать. Так мы быстрее поймём, что с вашей ногой.

Он поморщился, когда ловчий стянул с него сапог. Нога быстро наливалась припухлостью, но крови почти не было. Один из слуг принёс плащ, его сложили и подложили Беляеву под спину.

Глинский и Зорин подошли к туше. Ловчий раздвинул шерсть на боку, указав на входное отверстие первой пули. Зорин ранил зверя позади плеча, серьёзно, но не настолько, чтобы тот сразу остановился. Старик оглянулся на лежавшего Беляева и тихо произнёс, что ещё немного и медведь добрался бы до него.

Фёдор появился вместе с графскими людьми. Он оглядел тушу, потом меня, но сразу направился к Беляеву. Не стал даже спрашивать, чьей пулей убит медведь. Присел, помог ловчему устроить ногу и распорядился принести жерди для носилок.

— Поздно вы явились, Фёдор Андреевич, — сказал Беляев. — Тут уже без вас всё кончилось.

— Вижу. И меня это вполне устраивает. Вы ведь обещали обедать с нами, а не заставлять нас искать вас по лесу до темноты.

У Беляева дёрнулись уголки губ, но ответить он не успел. Ловчий туго перевязал ему щиколотку, тот схватил меня за запястье. Я почувствовал его пальцы даже через мокрый рукав.

— Благодарю, Роман Андреевич, — произнёс он, когда боль немного отпустила. — За выстрелы, разумеется. Но больше за то, что стреляли сбоку. Я до последнего боялся, что окажусь у вас прямо перед стволами.

— Да, мы с вами друг у друга оказались под прицелом, — согласился я с ним. — Хорошо, что я успел уйти с прострела.

Пока готовили носилки, я открыл штуцер. Правая гильза вышла туго. Я отвёл стволы до упора, тогда экстрактор подцепил донце. Два маленьких изделия из бумаги, латуни и капризной химии. На заводе я сравнивал время перезарядки и точность подгонки. Сейчас думал лишь о том, сколько шагов успел бы сделать медведь, будь у меня только один выстрел. Ружьё я разрядил, проверил патронники и убрал в чехол. Дальше охотиться мне вообще не хотелось.

К дому Глинского вернулись далеко за полдень. Беляева устроили в тёплой комнате, куда вскоре прибыл лекарь из соседнего имения. Он ощупал щиколотку, выслушал жалобы на боль и объявил, что кость, по всей видимости, цела. На несколько дней ходить Беляеву запретили.

На дворе уже разделывали добычу. Возле сарая топили воду, собаки лежали под навесом, вытянув лапы и измазав морды кровью от брошенных кусков. Пахло кровью, дымом и мокрой шерстью. Из кухни шёл иной, куда более приятный запах. Когда мы наконец вошли в столовую, там уже стояли блюда с жарким, горячий хлеб и кувшины вина. Я снял верхнюю одежду и с удивлением обнаружил, что рубаха прилипла к спине. В лесу я этого почти не замечал.

За столом охота выглядела удачнее, чем в лесу. Гаскойн уверял, что никогда не встречал такого огромного медведя, в ответ Глинский вспоминал зверя, добытого его отцом. Кареев с достоинством рассказывал о собственном промахе. Демидов задавал ловчему вопросы об охотничьих местах и, кажется, уже обдумывал новую поездку.

Я почти не участвовал в общих разговорах. Сначала меня мучила жажда, затем навалилась усталость. Тело словно запоздало сообщало обо всех неудобствах разом — натёртые пятки, содранный палец, ноющее плечо, холод в пояснице. Бокал вина помог только отчасти. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова вставала широкая медвежья грудь, а под ней Беляев, пытавшийся выбраться из скользкой низины.

Фёдор заметил моё состояние, но расспрашивать при всех не стал. Он завёл разговор о пари, попросил Глинского подвести итог и разложил перед ним дорожную книжку. Охотники тотчас замолчали, хотя ещё минуту назад двенадцать тысяч рублей казались им едва ли не шуткой. Глинский посоветовался с ловчим. Тот подтвердил, что первый выстрел в медведя сделал Зорин, след ранения сохранился, никто из стрелков не оспаривал, что зверя подняли именно на его месте. Последние два попадания были моими. Поскольку я в состязании не участвовал, а добычу с первого выстрела признали за графом, победителем называли Зорина.