Я опустил штуцер и растёр большим пальцем затёкшую ладонь. С утра мы провели в лесу не больше часа, но сырость уже добралась до кожи под воротником. Нижние ветви елей были мокрыми, сапоги приходилось тянуть из мха при каждом шаге, а где-то под подмёрзшими листьями сохранялась летняя грязь. Лес стоял такой плотный, что, отойдя от просеки на двадцать шагов, человек переставал видеть соседей.

Охоту устроили в угодьях графа Глинского, в нескольких десятках вёрст от Петербурга. Из тридцати пяти членов нашего оружейного собрания на первую охоту приехали двенадцать. Беляев, Демидов, Гаскойн, Бёрд, полковник Кареев и ещё несколько дворян расположились у графа с вечера, только мы с Фёдором прибыли перед рассветом.

Софья выполнила обещание с обычной своей основательностью. Договорилась о людях, лошадях, еде и ночлеге, после чего предоставила нам самим проводить время среди собак, дождя и порохового дыма.

Из леса показался ловчий с двумя собаками на сворке. Одна рвалась вперёд, хрипела и мотала мокрой мордой, вторая ступала осторожно, низко опустив нос.

— Через болото ушёл, — сообщил ловчий Глинскому. — К старой дороге. Там след свежий. Ещё одного подняли, да тот кругом повернул.

— Расставляй людей на второй просеке, — распорядился Глинский. — И скажи своим, чтобы никто не шёл поперёк линии. Пуля ведь не спрашивает, кому принадлежит лес.

Мы двинулись к новой линии, оставив лошадей с конюхами. Беляев держался рядом. Он нёс простое добротное ружьё и то и дело посматривал на мою двустволку.

— Я думал, Роман Андреевич, что после вашей памятной дуэли вы перестанете любить загородные прогулки с оружием, — сказал он.

— На дуэли меня особенно раздражала одна подробность. Заранее было известно, кто станет в меня стрелять, — ответил я.

— Здесь такой уверенности нет. И всё же я предпочитаю волка Верейскому. Волку хотя бы не требуется секундант, — пошутил Беляев.

На второй просеке меня поставили возле заросшего оврага, Беляева немного дальше. Пока загонщики обходили участок, я проверил два патрона, вложил их в патронники и закрыл стволы. Механизм сел без ощутимого люфта. В мастерской его можно было разбирать и подгонять хоть до вечера. Здесь оставалось только надеяться на проделанную работу.

Собаки подняли шум внезапно. Сначала раздался визг, затем низкий, злобный лай, тут же по лесу прокатились окрики загонщиков. Справа хрустнула ветка. Я повернул голову, увидел движение в папоротнике и только потом различил серую спину.

Волк летел вдоль оврага, не по дну, а по самому краю. За ним выскочила собака, повисла у хвоста и тотчас отпрянула от пасти волка. Зверь рванул в сторону, где стоял Беляев. Тот уже поднимал ружьё, но волк переменил направление ещё раз, прыгнул через корни и оказался прямо передо мной.

Выстрел ударил в плечо так сильно, что я на мгновение потерял зверя за собственным дымом. В боковом просвете мелькнула тень. Я отвёл стволы, нашёл её снова и нажал второй спуск.

Волк перевернулся на склоне, съехал по влажным листьям и замер, уткнув морду в траву. Подбежавшая собака обнюхала тушу, отскочила и залаяла так яростно, будто именно она только что закончила погоню.

Пока два выстрела ещё отдавались в ушах, подошли Беляев, ловчий и двое охотников. Старик перевернул зверя, осмотрел раны и удовлетворённо кивнул.

— Готов. Второй пулей, должно быть, добрали. Первая тоже попала.

Ловчий сказал это буднично. Меня же больше занимала гильза, не желавшая выходить из правого патронника. Я опустил стволы, подцепил основание ногтем и осторожно извлёк его. Бумажный корпус потемнел от влаги возле края, но остался целым. Левая гильза вышла свободно.

Мы вернулись к месту сбора, когда загонщики закончили прочёсывать чащу. Кроме моего волка, охотники взяли ещё одного. Его застрелил один из молодых дворян на противоположной стороне оврага. Третий все-таки ушёл, оставив на мху пятна крови. Поэтому граф распорядился выслать за ним собак и двух егерей. Раненого зверя бросать не собирались.

У ручья для нас разложили небольшой огонь. Слуги выставили походные скамьи, развернули полотенца, принесли горячее вино и хлеб с холодным мясом. Над сапогами поднимался пар. Я снял перчатки и увидел, что на указательном пальце содрана кожа, должно быть, задел о край запора, когда торопился открыть ружьё. Маленькая ранка жгла почему-то сильнее, чем следовало ожидать.

Там же Демидов попросил посмотреть двустволку. Я протёр колодку и передал ему разряженное оружие. Николай вскинул штуцер к плечу, потом принялся разглядывать запор. На его лице ещё держался румянец от ходьбы.

— За такое ружьё люди станут платить не только ради охоты. Я сам едва ли догадался бы, насколько оно удобно, пока не увидел вас в лесу, — заметил он потом.

Гаскойн попросил показать гильзу. Он покрутил латунное основание между пальцами и что-то сказал Бёрду по-английски. Тот засмеялся, но переводить нам все же не стал.

— Не торопитесь прятать ружьё, господин Резников, — обратился к нам один из гостей.

Говоривший, граф Зорин, приехал из своих псковских владений. За завтраком он почти не рассказывал о себе, а в лесу держался с уверенностью человека, который охотится не первый год. На его ружье не было дорогих украшений, только потемневший кожаный погон.

— Фёдор Андреевич говорил, что вы пока не собираетесь с ней расставаться. Если дело только в цене, вы напрасно лишаете себя удовольствия узнать, сколько она стоит, — весомо произнес он.

— Удовольствия? — переспросил Демидов.

— Господин Резников несколько месяцев провёл за сложной работой, а мы явились проверить, умеет ли он убивать волков. Между тем ружьё понравилось всем. Предлагаю предоставить лесу решить, кому оно достанется, — предложил Зорин.

— Каким образом? — удивился я.

— Каждый из двенадцати вносит по тысяче рублей, — сказал Зорин. — Все деньги получает Роман Андреевич, а ружьё забирает тот, кто сегодня окажется лучшим охотником. При равном результате пусть решает наш уважаемый хозяин, граф Глинский вместе со своим ловчим.

Фёдор сначала с немым вопросом посмотрел на меня. Я помнил каждую испорченную деталь, каждый вечер, потраченный на подгонку запора, еще испытания патронов, которых никто, кроме меня, толком не умел изготавливать. Расставаться с ружьём не хотелось, но для нашего частного оружейного дела двенадцать тысяч рублей значили куда больше одного красивого экземпляра. Еще я представил лицо Софьи, ведь она мне весьма откровенно намекала, что в собрание придется вложить еще немало денег.

С подобной суммы вопрос можно было закрыть окончательно.

— Согласен, господа, — ответил я. — При условии, что сам в состязании не участвую. Если мне придётся стрелять, моя добыча в счёт не пойдёт.

Кареев потребовал определить, что считать лучшей добычей. Фёдор предложил учитывать только зверей, взятых после объявления пари, ловчий настоял, чтобы добычу непременно находили его люди. Глинский напомнил о свежих медвежьих следах, тут все согласились, что медведь будет стоить нескольких волков. За кем признать зверя при спорном выстреле, решали хозяин и ловчий, поэтому возражений не нашлось. Фёдор занёс имена и обязательства в дорожную книжку. Ведь наличными тысячи с собой никто не возил.

За ручьём в лесу было очень тихо. Между соснами стояли старые осины, земля под ногами пружинила, словно под мхом лежали мокрые тюфяки. Сапоги проваливались по щиколотку. В отдалении стучал дятел, с листьев капала вода, хотя дождь прекратился.

Ловчий велел говорить тише. Накануне его люди нашли возле старой вырубки медвежий след и разорённый трухлявый пень. Зверь мог уйти далеко, но лесник уверял, что видел его утром возле ручья. Глинский разделил стрелков. Одни обошли вырубку с запада, других поставили вдоль сырой низины. Я оказался снова возле Беляева, впереди, за зарослями ольхи, занял место Зорин. Между нами оставили просвет для стрельбы. Я зарядил оба ствола и проверил, что курки спущены на предохранительные взводы.