– Три месяца… а мне кажется, будто прошло десять лет, – сказал мужчина, продолжая поиски. – Не говоря уж о том, что я не ем мясо мертвых животных и не буду есть его ни сегодня, ни завтра: никогда. А из-за чего я теряю вес, так это из-за чертова памятника, этой конной статуи. А теперь еще не найти эти проклятые листы – черт знает, куда они сгинули.

– У листов нет ног, они не умеют ходить, сынок.

– А вот матери иногда не уходят куда подальше, Катерина, матушка моя. Почему бы вам не передвинуться куда-нибудь и не дать мне спокойно поискать?

– В молодости ты не был таким грубым. И таким скупым.

– А вы откуда знаете? Вас же тогда не было. Что до скупости – меня довели до этого, мне не платят уже два месяца. С вашего позволения. – Мужчина отстранил мать рукой, направился к курятнику и начал рыться в клетках.

– Я не чистила ими курятник, – сказала Катерина терпеливо.

– Я бы не удивился, если бы вы это сделали, – ответил мужчина, вставая на ноги и поправляя пояс на своем розовом одеянии. – Как будто такого никогда не… Погодите, я вдруг что-то засомневался…

Мужчина, не убирая правой руки с пояса, левой потянулся к воротнику розовой куртки, надавил вниз и вытащил из-под одежды записную книжку, полную сложенных листов и бумажек. Положив ее на стол, он с величайшей осторожностью открыл ее и извлек два листа желтоватого пергамента, на которых были видны рисунки лошадей с надписями и еще какими-то предметами вокруг. Он быстро прикрыл лицо рукой и возвел глаза к небу.

– Ты носил их на себе? – хихикая, спросила Катерина.

– Должно быть, я положил их туда два дня назад, перед тем как отправиться в замок, – ответил он, глядя на мать, словно пытаясь понять, не сердится ли она. – Простите, Катерина.

– Ты мог бы иногда называть меня мамой.

– Простите, мама. Я столько всего теряю, что иногда…

Сухой стук крепких костяшек в дверь прервал его речь. Катерина обернулась, но мужчина ловко обошел ее и пошел открывать. Не то чтобы он стеснялся своей матери, но… В общем, может быть, чуть-чуть. В зависимости от того, кто этот посетитель. Но в столь ранний час посетитель мог быть только один.

Мужчина в розовом открыл дверь и увидел перед собой человека чуть ниже ростом и значительно старше. Он был одет в черный парчовый камзол и стоял с непокрытой головой: шляпа уже была в руках в знак почтения. По всему видать, слуга, из важных, но все же слуга.

– Мессер Леонардо да Винчи? – спросил пожилой мужчина.

– К вашим услугам, – ответил тот.

– О, мессер Леонардо, как я рад видеть вас.

Посреди просторной площади, известной как Оружейный двор[7], стоял Лодовико Моро, он знаком попросил Леонардо подойти. Рядом с ним был герцогский сборщик податей, сиятельный кавалер Бергонцио Ботта, худой человек с хищным взглядом. Под мышкой он, как обычно, держал толстую бухгалтерскую книгу.

– К услугам вашей светлости, – осторожно ответил Леонардо. Всякий раз было трудно понять причину вызова ко двору Моро. Это могло быть воодушевление, как на следующий день после Райского праздника[8], когда правитель Милана осыпал Леонардо похвалами перед всем двором, или же все могло оказаться совсем наоборот.

– Идите, идите, – сказал Лодовико со спокойной улыбкой. – Господин сборщик, кажется, вас зовет камергер.

Это был не слишком ренессансный способ предложить господину сборщику податей поскорее удалиться, поскольку правитель Милана хотел поговорить с Леонардо с глазу на глаз. Бергонцио Ботта, поклонившись, стал пятиться назад, развернулся и направился в сторону башни Санто-Спирито. Лодовико помолчал, осмотрел все вокруг, не глядя на Леонардо, а затем медленно прошел к широким южным воротам, подав знак Леонардо следовать за ним.

– Ваша светлость сегодня кажется особенно довольным, – осмелился заметить Леонардо, пытаясь определить настроение работодателя.

– Так и есть, маэстро Леонардо, так и есть, – ответил Лодовико, не переставая улыбаться и продолжая шагать. – И знаете почему?

– Надеюсь, ваша светлость соблаговолит поделиться со мной причинами своей радости.

– Это, конечно, не секрет, – ответил Моро. – Уже нет. – Император Максимилиан Габсбургский окажет нам честь, взяв в жены нашу горячо любимую племянницу Бьянку Марию, по случаю Святого Рождества. Дом Сфорца соединяется с императором, маэстро Леонардо.

Ах, вот оно что. Уже несколько месяцев Лодовико пытался пристроить в жены Бьянку Марию Сфорцу Максимилиану Габсбургскому, императору Священной Римской империи, льстя ему непрерывными заверениями в дружбе и, главное, огромным приданым. При дворе шепотом говорили о четырехстах тысячах дукатов, то есть больше половины годового дохода всего герцогства. Это примерно как если бы нынешний министр экономики пообещал выдать дочь за президента США, предложив в приданое половину налоговых поступлений нашего полуострова – сумму, которая исчисляется миллиардами.

– Мы отправимся со свадебным кортежем в начале ноября, маэстро Леонардо. И будет совсем не сложно организовать отъезд невесты, собрать всех наших близких, нашу свиту здесь, в замке, устроить фейерверки, – даже очень легко. Знаете, почему?

Ах, ах.

У Лодовико Моро было образование, выдающееся даже для знатного господина той эпохи, хоть и без особого упора на греческую философию. Однако, судя по всему, он отлично усвоил диалектические приемы Сократа, которые заключаются в том, чтобы заставить самого собеседника изречь нужный ответ, попросту прижав его к стенке. Когда Моро начинает целовать тебя в шею, – говорили при дворе, – будь начеку: сейчас он задерет тебе подол сзади.

– Нет, ваша светлость.

– Потому что в нашем распоряжении эта великолепная площадь, – сказал Лодовико, широким жестом указывая на Оружейный двор, окруженный стенами. – Этот великолепный просторный, широкий внутренний двор. А напротив… – Лодовико, уже подойдя к воротам, поднятой вверх ладонью указал на огромное пространство перед подъемным мостом. – А напротив, как видите, площадь еще больше, идеально ровная, без всяких излишеств. Иными словами, мессер Леонардо, совершенно пустая.

И взгляд Моро, оторвавшись от площади, обратился на Леонардо. На лице еще блуждала улыбка, в глазах ее уже не было.

Прошло четыре года с того дня, когда Лодовико официально поручил ему то самое дело, с которым, как похвалялся Леонардо, он справится лучше любого другого. И десять лет с тех пор, как он поклялся, что сможет это сделать.

Десять лет назад Леонардо предстал перед Лодовико Моро с длинным письмом, в котором утверждал, что может проектировать бомбарды, прокладывать подземные реки и рвы, строить неприступные замки, и лишь в конце этого письма вскользь упомянул, что немного умеет и рисовать. Это было уже примечательно, особенно учитывая, что да Винчи был приглашен в Милан в качестве музыканта, виртуоза игры на лире да браччо собственного изобретения[9]. Но одна фраза в письме особенно поразила Лодовико Моро.

Это обещание превратилось в придворное поручение, благодаря которому Леонардо получил жилье – двухэтажную мастерскую в Корте Веккья рядом с собором, где он работал, и (теоретически) солидное жалованье. Но за годы это обещание, по мнению некоторых, стало приобретать оттенок хвастовства. И среди этих некоторых был и сам Моро.

– Вот уже три года, маэстро Леонардо, как вы уверяете меня, что душой и телом отдаетесь разработке памятника памяти моего господина-отца, – продолжал Моро, не отрывая взгляда от Леонардо. – Вы не раз заверяли меня, что памятник находится в стадии реализации, настолько уверенно, что я специально приказал расчистить и выровнять это обширное пространство перед замком, где мы сейчас стоим.