– Идемте, ваше превосходительство, – сказала ему молоденькая Тереза, указывая дорогу жестом, но благоразумно держась на почтительном расстоянии. – Мы обязательно найдем вам одежду по вашему размеру, не сомневайтесь.
Беатриче обожали многие, и еще так недавно – сам Моро, павший жертвой искренней и страстной любви: она опутала его одним из самых надежных и проверенных методов, который женщины всех наций и сословий использовали тысячелетиями, – она не отдавалась ему, хотя они уже несколько месяцев как были женаты.
– Ну вот, – сказала девушка, входя в комнату и уверенно направляясь к сундуку, сбоку которого торчал странный деревянный предмет, похожий на руль. – Здесь хранится одежда синьора графа. Муж мадонны Чечилии ниже вас ростом, но я думаю, мы легко найдем то, что нам нужно.
И все же Моро находил способ утолять свои желания. Тротти заметил, что нередко во время торжественных обедов – то есть почти каждый день – Моро исчезал с пиршества и возвращался спустя час с довольной улыбкой. Потребовалось всего несколько дней, чтобы выяснить, что, как ни странно, за несколько минут до того, как Лодовико вставал из-за стола, Галлерани приходила к башне Роккетты[6]. Всегда в одно и то же время. И вот, пока его строптивая супруга наслаждалась жареным мясом, он удовлетворял жажду свежей плоти.
– Возьмите вот это, – сказала молодая служанка, доставая из сундука парчовое платье, которое было бы слишком узким мужчине вдвое тоньше Тротти, впрочем не бывшего великаном. – Думаю, оно вам прекрасно подойдет.
Потом Галлерани забеременела. И Лодовико, который как-то сказал Тротти, что «беременные женщины вызывают у него отвращение», внезапно перестал с ней встречаться. Тогда он стал чаще наведываться в покои к молодой жене, ночью, спускаясь по крутой лестнице, разделявшей два этажа, одетый лишь в легкую шелковую рубашку, которую, впрочем, почти сразу снимал. И эти подробности Тротти тоже узнал от самого Моро, очень детально описывавшего свои любовные утехи.
Пусть вас не удивляет недостаток стыдливости в таких деликатных вопросах: в эпоху Возрождения интимная жизнь супругов отнюдь не была их личным делом, если один из них оказывался правителем или наследником престола. Если бы вы могли спросить об этом Тротти, он рассказал бы вам о том, как Альфонсо д'Эсте провел свою первую брачную ночь с Анной Сфорца в Ферраре – в присутствии Франческо Гонзага, арагонского посла Симонотто да Бельпьетро и четырех-пяти придворных. Эти люди сначала раздели Альфонсо, а затем уложили его в постель рядом с юной супругой. Однако Альфонсо совсем не стремился исполнить супружеский долг и многожды вставал с постели. Возможно, он был смущен обилием людей в спальне, а может, будучи неопытным в житейских делах, всерьез полагал, что киска его супруги кусается. Тогда Гонзага взял ситуацию в свои руки: буквально под угрозой побоев он заставил юного аристократа остаться под покрывалами и предупредил, что не даст ему встать, пока тот не завершит дело.
– Так, теперь ноги, – сказала Тереза, вынимая из сундука длинные разноцветные чулки по французской моде.
Это было невыносимое зрелище. Тротти, не слишком внимательный к моде, никогда не позволил бы себе даже пройтись рядом с человеком, одетым в такое, а сегодня ему пришлось во все это облачиться.
Впрочем, если уж что-то вызывает отвращение, то оно его и вызывает.
Поэтому, когда Беатриче вследствие ночных визитов Моро забеременела, Тротти забеспокоился. Он был уверен, что пока жена пухнет, правитель Милана не прикоснется к ней даже мизинцем, облаченным в перчатку, а найдет, чем удовлетворить свои желания, в другом месте. И почему бы снова не с Галлерани, по-прежнему самой красивой женщиной Милана, к которой Моро, как многие говорили, сохранил искреннюю и прочную привязанность? Галлерани, которая по сравнению с Беатриче была как алмаз рядом с куском колбасы.
Тротти с тоской посмотрел на доставшуюся ему одежду. В Ферраре он скорее предпочел бы запереться у себя дома, чем надеть такое. Но Милан – не Феррара.
В Милане мужчины передвигались на мулах, а женщины, зажиточные женщины, – в повозках. Эти повозки, нечто среднее между алтарной плитой и сицилийской тележкой, позолоченные и безвкусные, запряженные двумя или четырьмя кобылами, были настоящим кошмаром для пешеходов. Может показаться странным, но в Милане в конце XV века уже были проблемы с дорожным движением.
Джакомо Тротти знал, что по прямому приказу Моро лишь немногие повозки имели разрешение въезжать в замок Джовия в любое время дня и ночи. И среди них была повозка Чечилии Галлерани, которую, однако, уже давно не видели в замке. Нельзя сказать, что это было решающим фактором: Моро мог выйти из замка по своим делам и спокойно отправиться в дом любовницы, учитывая, что ее муж в тот период проживал в Сан-Джованни-ин-Кроче, под Кремоной.
Именно поэтому сегодня на вечере у Галлерани и находился Джакомо Тротти, посол Эрколе, герцога Феррарского. Чтобы хорошенько рассмотреть Галлерани, понять, украшает ли ее лоб новая драгоценность или же она щеголяет в платье из узорчатого бархата, из тех, что вытканы золотой нитью, – такие подарки мог сделать только Моро, как он обычно и поступал в залог любви. Можно не сомневаться: от мужа такие подарки она получать не могла. Граф Лодовико Карминати Бергамини, за которого Моро выдал Чечилию, когда удалил ее из замка Сфорца, был одним из самых скупых людей во всем Милане, даже во всей Священной Римской империи.
– Спасибо, синьорина Тереза, – сказал Тротти тоном вежливой печали, – могу я вам помочь закрыть сундук?
– Благодарю вас, ваше превосходительство, но я справлюсь сама. Как открыла, так и закрою. Вот видите?
И Тереза, подмигнув, указала на странный механизм из дерева и железа, вставленный между ящиком и крышкой, заканчивающийся чем-то вроде руля.
– Его изобрел мессер Леонардо и подарил моей госпоже, – сказала Тереза с гордостью, как будто сделала это сама. – Это механизм с рычагом. Поворачиваешь руль вот так, и крышка поднимается и опускается сама, и никакой силы не надо. Эта штука – чудо, и вы представить себе не можете, сколько времени она нам экономит. Мессер Леонардо – гений, вы согласны?
– Без сомнения, – ответил Джакомо Тротти, которому впервые за весь его дипломатический день представился случай сказать то, что он действительно думает. – Полагаю, для мессера Леонардо нет ничего невозможного.
– Но это невозможно!
Мужчина в розовом с досадой захлопнул сундук. За его спиной с задумчивым видом стояла смуглая женщина лет пятидесяти. Она глядела на него, уперев руки в бока.
– Может, ты оставил их в мастерской? Ну, в той комнате наверху.
– Не может быть! Я прекрасно помню, что положил их сюда, меньше месяца назад.
– Прекрасно! Ну, прошел всего месяц…
Человек в розовом покачал головой, глядя на сундук, будто это была его вина. Затем он поднял голову и посмотрел на женщину. У него было немного странное лицо, скорее мужественное, чем красивое; в длинных светлых волосах виднелись седые пряди, а борода была практически не тронута сединой. Его глаза, обычно добрые, теперь сузились от злости, – так злятся на родителей.
– Будь добра, поменьше сарказма, Катерина. Это важные документы, я не ношу их с собой просто так.
– Может, их взял Салаи? Ты же сам говорил: он ворует все, что не прибито к полу…
Охваченный внезапным волнением, что, кстати, случалось с ним весьма часто, мужчина повернулся и вышел в соседнюю комнату, не переставая говорить.
– Джакомо прекрасно знает, что мои бумаги трогать нельзя. А не то я его выпорю и оставлю без ужина. – Он перебирал бумаги на грубо тесанном столе, продолжая говорить, обращаясь к женщине. – Кстати, об ужине, Катерина, пожалуй, целый каплун на троих – это многовато. Сегодня я попрошу вас немного убавить пыл. У нас есть бобы и репа, думаю, этого хватит.
– Да, для тебя хватит. К тому же немного мяса пошло бы тебе только на пользу. Ты очень исхудал с тех пор, как я приехала. Прошло три месяца, а ты потерял фунтов десять.
