Отец Сансон глубоко вздохнул.

Судебный фарс над Джулиано из Муджи стал подлинным шедевром Моро.

Все свидетели – по странному совпадению миряне и по столь же странному совпадению приближенные Лодовико – с энтузиазмом хвалили проповеди брата и либо преуменьшали его выпады против Римской церкви, либо делали вид, что не помнят их. Впрочем, это было бы еще полбеды.

Брат Джулиано не ограничивался утверждениями о том, что Римская курия развращена, упадочна и отвратительна; это твердили многие, в том числе тот доминиканец с назойливым голосом – Джироламо Савонарола, который прославился как пророк, предсказав смерть Лоренцо де Медичи и другие бедствия, что впоследствии действительно случились.

Нет, брат Джулиано утверждал, что церковь столицы Ломбардии может быть независима от Римской. Как и Савонарола, Джулиано добивался автономии монастырей, он стремился убедить Милан отделиться от Рима. Милан явно становился самой богатой провинцией Апеннинского полуострова, местом, куда стекались величайшие мастера искусства, куда направлялись лучшие врачи и выдающиеся математики для преподавания в близлежащем университете Павии, и все они получали щедрую награду.

По мнению отца Сансона и его влиятельного коллеги, восседавшего на римском престоле, этого было быть не должно. Потому они и пытались урезонить брата Джулиано. Некоторые вещи лучше не произносить вслух, и, мягко говоря, нежелательно иметь под носом францисканца, громогласно призывающего к отделению амброзианской церкви от Римской всеми возможными способами (разве что рупор тогда еще не изобрели).

И все же Лодовико Моро виртуозно, в истинно ренессансном духе, свел на нет процесс, инициированный Сансоном. Придворные поэты сочинили стихи, их декламировали по всему городу. На улицах вблизи Бролетто и вдоль Навильи – везде звучал сонет Беллинчони «О, благочестивый Милан» и секстина некоего Джакомо Альфьери, в те времена знаменитого, но ныне справедливо забытого. В них прославлялись небеса за то, что они послали в Милан брата Джулиано. И сонет, и секстина были бездарны, но роль свою сыграли. Моро сумел расположить к себе горожан еще до того, как завоевал расположение двора, зажав курию в тиски между своей осознанной волей и безвольной покорностью народа.

– Я прекрасно знаю, что брат Джулиано был по-христиански оправдан, – снова вздохнул отец Сансон. – Брат Джулиано – человек достойный и проповедует с великим рвением. С великим рвением и с великой любовью к своей пастве. Он умеет говорить с народом, потому что говорит то, что люди хотят услышать.

Этой сентенцией священнослужитель косвенно напомнил Лодовико, что благосклонность народа переменчива. И в данный момент уже нельзя сказать, что народ целиком и полностью на стороне Моро.

Налог на соль и иные недавние подати пришлись горожанам не по вкусу, и популярность Лодовико начала падать. Если бы в ту пору существовали опросы общественного мнения, каждый вторник утренние заседания Совета, вероятно, начинались бы с летучки, на которой анализировался бы уровень поддержки и правильно выстраивались бы обращения Моро. Но в то время статистики не существовало, понятие среднестатистического жителя еще не придумали, а народ мог выражать свою волю лишь восторженными возгласами или мятежом.

– Брата Джулиано, человека острого ума, – продолжал отец Сансон, – вряд ли можно заставить замолчать. Когда он проповедует в Сан-Франческо-Гранде, церковь заполняется до отказа. Люди издалека приходят послушать его и уходят воодушевленными. Возможно, было бы разумно…

Однако что именно было бы разумно, отец Сансон сказать не успел, ибо в этот момент Лодовико поднялся со своего кресла.

Если бы мы находились где-нибудь в Лоди, рост Лодовико Моро составил бы примерно четыре строительных локтя и одну ладонь; если же измерять по городскому обычаю, то вышло бы чуть меньше трех миланских локтей ткани. В терминах десятичной метрической системы правитель Милана имел высоту в один метр девяносто сантиметров, и когда он вставал, то вкупе с ледяным взглядом и длинной строгой накидкой из черного бархата он внушал настоящий страх.

Медленно поднявшись, Лодовико подошел к францисканцу и мягко взял его под локоть.

– Пойдемте, досточтимый отец, – произнес он ласковым, но властным голосом, ясно дающим понять, кто здесь держит в руках бразды правления, – я хочу показать вам одну вещь.

И, все время придерживая за локоть, он провел сурового, но весьма напуганного священнослужителя через весь зал, к великолепной фреске на стене, изображающей план города.

– Вот видите, досточтимый отец, Милан – это колесо. – Рука Моро очертила широкий круг, указывая на крепостные стены, окружавшие город, а затем палец ткнул в центр карты, туда, где находился кафедральный собор. – Милан – это колесо, и его собор – ступица этого колеса. Но знаете, что случится, если эта церковь вдруг станет неподвижной?

Палец Моро стал описывать круги, которые становились все уже, пока не сжались вокруг собора и там не превратились в точку.

– Колесо может крутиться, крутиться и крутиться, но тот, кто там живет… – Моро развел руками, – никуда не сможет выбраться. – И правая рука Моро легла на плечо францисканца: дружелюбно, но в то же время жестко. – Вы меня понимаете, досточтимый отец?

– Понимаю, понимаю, ваше превосходительство. Умоляю вас, об этом не беспокойтесь. Мы видели кое-что и похуже, уверяю вас.

– Мне остается лишь извиниться за жалкое состояние, в котором я предстаю, но…

Джакомо Тротти, посол Эрколе I д'Эсте, герцога Феррарского, при дворе Сфорца, был в общем-то одним из самых представительных и степенных людей во всем Милане. Но степенность и представительность часто зависят от соответствующей внешности, а когда на тебя выливают ночной горшок, эти качества оказываются сильно скомпрометированы. К несчастью, направляясь во дворец Карманьола на музыкальный вечер в салоне Чечилии Галлерани, проходивший каждый вторник, пожилой посол стал мишенью для одного невежливого человека, который опорожнил горшок из окна без лишних церемоний и без привычного предупреждения «береги-и-и-ись!», которое даже менее воспитанные выкрикивали в сторону улицы, дабы избежать непреднамеренных «подарков».

– Полно, полно, ваше превосходительство, не смущайтесь. – Чечилия Галлерани подала знак, и одна из служанок, ожидавших в конце зала, приблизилась, держась с напускной грацией. – Проводите господина посла в западную комнату и окажите ему помощь. Мы не начнем без вас, ваше превосходительство.

– Не знаю, как благодарить вас, графиня…

– Поторопитесь переодеться и присоединиться к нам, чтобы мы могли насладиться вашим обществом, – ответила Галлерани с улыбкой. – Тереза, прошу вас.

И, все так же улыбаясь, она исчезла за дверью, дабы распорядиться, чтобы музыканты подождали еще немного. Джакомо Тротти, посол Феррары, еще мгновение смотрел на дверь, за которой скрылась Чечилия Галлерани. Как всегда, он невольно сравнил ее с той, что была, по сути, его подопечной и соотечественницей. Сравнение, как ни печально, было далеко не в пользу последней.

С одной стороны – утонченная и воздушная Чечилия Галлерани, все еще красивая, как на портрете, написанном несколько лет назад мессером Леонардо, безмятежная и в то же время величавая, повернувшаяся в три четверти, словно заметила приближавшегося возлюбленного – того самого Лодовико Моро, о котором только что шла речь, – и гладящая горностая, сидящего у нее на коленях[4]. С другой стороны – пухленькая надоедливая девица, которую, увы, звали Беатриче д'Эсте, обожаемая младшая дочь его сиятельства Эрколе. Девица в самом деле, возможно, нежная в обращении, но, несомненно, черствая сердцем. Та, которую в своих безмолвных монологах посол прозвал Беатручей[5] – прозвище, которое он едва осмеливался произнести мысленно, не говоря уж о том, чтобы произнести его вслух. Все же остальные ее обожали: и отец, и сестра, и мать, и многие другие, в число которых отнюдь не входил посол Джакомо Тротти.