Джулиано делла Ровере – кардинал, который все еще не переварил избрание папой своего соперника Александра VI Борджиа.

Замок Сфорца во времена Леонардо

Прежде чем войти, человек на минуту остановился.

Не нужно было оглядываться по сторонам, чтобы убедиться, что за ним никто не идет. Вход в замок находился в одном из старых районов Милана, на сырой и темной улице, до которой можно было добраться только по другим таким же сырым и темным улицам. Даже если бы кто-то решился его преследовать, он давно потерял бы его из виду, несмотря на броский розовый цвет его одежды.

По правде говоря, он и сам иногда боялся заблудиться. Уже однажды ему случилось потеряться в запутанных переулках вокруг замка. Отчасти, конечно, по своей вине: у него напрочь отсутствовало чувство ориентации. Отчасти же по вине этого города, так плохо продуманного, построенного без плана, не имевшего никакой формы, с плохим просмотром. Этот город следовало бы переосмыслить сверху донизу. Построить иначе. Совершенно иначе. Так, как никто еще не видывал. Например, этот город можно было бы построить на нескольких уровнях. Тогда он поднимался бы снизу вверх, от воды до неба. Этот город был бы полной противоположностью дому: бедные жили бы наверху, а господа – на земле, как в римских инсулах, описанных в книге Витрувия. Правильно сделал Франческо ди Джорджо, что перевел ее с латыни, – это действительно стоило того. Отличная покупка, эта книга. Она обошлась ему в целое состояние, но навела на столько мыслей…

Мужчина в розовом опомнился, поняв, что заплутал – но лишь в собственных мыслях, что случалось с ним часто и было, безусловно, лучшей частью его жизни. Однако сейчас не время предаваться мечтаниям. Сейчас нужно действовать.

Спокойно, но не беззаботно, мужчина постучал в ворота. Почти сразу послышался скрип, что указывало на то, что их открывают, и после уличной темноты крохотный вестибюль оказался слишком ярко освещенным.

Послышалось всего одно слово:

– Входите.

И мужчина вошел, а позади него осталась кромешная тьма.

Первое, что бросалось в глаза при входе в зал Совета, – это скудный свет.

Несмотря на то, что была лишь середина октября, в Милане уже стало холодно, и еще до того, как замок заполнился вернувшимися из Виджевано господами, слуги успели закрыть окна ставнями: белыми полотнами, пропитанными скипидаром, чтобы они получились как можно более прозрачными. Ставни пропускали мало света, зато скрывали от посторонних глаз все, что происходило внутри зала. Для тех, кто жил в замке, это был зал Скарльони – его так называли из-за красно-белого орнамента[1]. Но для всех остальных, то есть для большинства жителей Милана, это был зал Совета: зал, где обычно собирался Тайный совет. Шесть человек – шесть самых могущественных людей Милана – и их господин, самый могущественный из всех.

– Впустите следующего, кастелян[2].

Бернардино из Корте, кастелян Порта Джовия[3], кивнул и потянул на себя тяжелую деревянную дверь, объявляя:

– Его превосходительство генерал ордена францисканцев, Франческо Сансон из Брешии.

Вторник и пятница были отведены для аудиенций. Это были дни, когда Лодовико Моро, герцог Бари, но в то же время и правитель Милана, уделял внимание каждому, кто просил аудиенции, чтобы разрешить свою проблему. Любую проблему, и любой гражданин Милана – то есть любой, кто платил налоги, установленные Моро, за исключением тех, кто был освобожден от них по милости того же Моро. И миланец, платящий налоги, имел полное право быть выслушанным, тем более что налогов он платил немало.

Глава ордена францисканцев не был гражданином Милана и уж тем более не был обычным гражданином. Строго говоря, он не имел права отнимать ни минуты драгоценного времени, которое Моро уделял своим подданным, выслушивая просьбы бедняков вместо того, чтобы навязывать свою волю строптивым послам, горячим боевым скакунам или услужливым служанкам. Однако, по здравому смыслу, отказать в аудиенции генералу ордена, явившемуся как простой гражданин, было бы глупо. А Лодовико Моро, герцог Бари и правитель Милана, вовсе не был глуп.

– Какая честь, – сказал Моро, сидя на своей скамье. – Генерал ордена францисканцев, просящий аудиенции как простой гражданин. Чему мы обязаны столь скромным визитом?

– Я всего лишь смиренный францисканец, ваша светлость, – ответил Франческо Сансон, – и не привык к почестям и приукрашиваниям. Впрочем, вопрос, который я намерен представить на рассмотрение вашей светлости, требует так мало времени, что было бы самонадеянно просить частной аудиенции.

Добро пожаловать в эпоху Возрождения, где каждая фраза выверена и изготовлена как драгоценность, когда взвешивают на весах каждое отдельное слово, а потом демонстрируют его как украшение не для того, чтобы показать, насколько оно красиво, а чтобы продемонстрировать, насколько могуществен тот, кто его носит. И когда смысл любого высказывания должен интерпретироваться исходя из того, кто его говорит, кто его слушает, кто находится в комнате и кого в ней нет, какие имена произносятся и, прежде всего, какие имена не произносятся.

В общем, когда Лодовико Моро принял монаха, назвав его не по имени, а лишь по титулу, и выразил удовлетворение, что тот явился к нему как скромный горожанин, этим он ясно давал понять: для него и для всего Совета глава францисканцев не имеет никакого веса. В ответ монах намекнул, что у него есть иные, куда более официальные, торжественные и неотвратимые способы привлечь внимание Моро. Он обратился к нему не как к герцогу, а как к его светлости, тем самым напоминая, что для большей части Италии Лодовико – всего лишь узурпатор.

– Я рад это слышать, отец, – ответил Моро. – Говорите же, Совет и я готовы вас выслушать.

– Ваша светлость… простите, я не вижу его преосвященства епископа Комо. Надеюсь, он не заболел?

– Ни в коем случае, отец. Мы недавно сократили число советников: сорок два человека – явный избыток для исполнения этих обязанностей. Тем более что за последний год количество поводов для заседаний значительно уменьшилось.

Конечно, в ответ монах мог бы заметить: если сорок два человека казались избытком, то не исключено, что шестеро – маловато. Тем более, что среди этих шестерых не было ни одного духовного лица, и едва ли это случайность. Но отец Сансон лишь откашлялся.

– Ваша светлость, я здесь по поручению моего ордена, дабы вы пересмотрели дело Джулиано из Муджи, который продолжает проповедовать вопреки уставам ордена и содержанию Священного Писания.

– Едва ли это возможно, отец, – ответил Моро, посмотрев по очереди на каждого из членов Совета.

– Неужели правитель Милана не сумел бы заставить замолчать какого-то бедного францисканца?

Не нужно быть тонким толкователем, чтобы понять особый многозначительный подтекст вопроса монаха, тем более с употреблением условного наклонения. И если это уловил читатель, то это тем более не могло ускользнуть от внимания ни одного из членов Совета. И уж точно не от Лодовико Моро.

– Брата Джулиано арестовали и судили шестнадцать месяцев назад – по вашей же инициативе. Поскольку я не являюсь приором религиозного ордена, я распорядился пересмотреть процесс, поручив председательство его высокопреосвященству архиепископу Арчимбольди. Вам прекрасно известно, каков был приговор суда.