— Вот теперь продавай, — сказал он. — А то бывало: купим еще, купим. Зиму тоже кормить надо.
Я засмеялся и остался возле него. Матвей попросил показать роспись молодняка; рядом пристроился старший внук и стал искать знакомые буквы. Уезжать от них обоих мне в тот день особенно хотелось попозже.
К вечеру покупатель выбрал животных. Один из жеребцов после пробной езды начал беречь переднюю ногу, и Андрей отвел его на осмотр. Я предложил заменить коня другим, хотя за выбранного собирались дать больше. Гаврила поморщился, затем велел переписать уговор; с этими людьми нам предстояло торговать еще много лет.
Приемку для государева похода назначили наутро. У сборного двора стояли подводы со сбруей, кузнецы проверяли подковы, коновалы проводили лошадей шагом и рысью. У каждого старшего была роспись животных, за которых он отвечал; возчики знали, где пополнят корм и куда отведут заболевших.
Ксения привела приказчика со своими книгами. Ее дворы поставляли часть пополнения, и она хотела получить подтверждение приемки прежде, чем кобыл уведут. Я вспомнил нашу первую встречу, когда она добивалась возвращения животных, забранных сверх положенного. Отсутствие одной рабочей лошади тогда означало для семьи сорванный сев.
Теперь за оградой пахали крестьяне, а к воеводе отправляли заранее отобранных и подготовленных коней. Место для сменного поголовья определили еще зимой, корм подвезли по договорам. Ошибки случались и здесь: двух животных пришлось оставить, за другой партией послали повторно. Все же ждать от войны ежегодного разорения ближайших деревень больше не требовалось.
Ксения заметила, что я смотрю на нее, и подошла сама. Я рассказал, о чем вспомнил; жена долго молчала, следя за своими кобылами. Потом попросила приказчика показать мне, сколько двухлеток осталось в хозяйствах: через пару лет они должны были пополнить следующую партию.
Я хотел сказать ей что-то хорошее, достойное всех этих лет. Пока искал слова, Ксения взяла меня за локоть и повела смотреть животных. Мы обошли весь выгул; я слушал жену и с удовольствием замечал, как уверенно она распоряжается своим хозяйством.
Андрея я нашел возле подводы с инструментами. Сын проверял ремни, которыми удерживали лошадь при работе, и объяснял возчику, какие свертки следует беречь от воды. Чистое полотно держали отдельно; после осмотра жеребца Андрей вымыл руки, вытер их и только тогда взялся укладывать инструменты.
Ему исполнился двадцать один год. Несколько лет он ездил по дворам с Алешиными учениками, потом сам принимал животных, спорил с хозяевами о корме и нагрузке. Все это я знал. Стоило увидеть его имя в походной росписи, и мне снова захотелось поставить кого-нибудь рядом, чтобы вовремя придержал за плечо.
Я попросил показать маршрут. Андрей разложил бумаги на лавке, объяснил, на какой переправе устроят временный двор для раненых лошадей. Старшим поставили опытного коновала; сын отвечал за лошадей одной сотни, а решения о возвращении животных в строй предстояло принимать после общего осмотра.
На одном переходе стоянка показалась мне короткой. Андрей достал исправленный лист: после пробного рейса ее увеличили. Я спросил про воду, затем про сменных коней, и получил подробные ответы. Алеша стоял возле подводы и терпеливо ждал, пока я перестану придираться к сделанной им работе.
— Батюшка, коли велишь, останусь, — сказал Андрей. — Только скажи, в чем я упустил. Я поправлю, а ты опять посмотришь.
Мне стало тяжело смотреть на сына. Я мог поручить ему важный объезд в спокойных уездах, придумать срочную работу при племенном стаде; он бы выполнил приказ. Вместо этого попросил Алешу еще раз рассказать, как устроено возвращение раненых животных.
Алеша говорил спокойно, называл дворы и людей. Он помнил каждое место, где могли задержаться, и заранее отправил туда учеников. Я узнавал собственные требования, которым когда-то учил его, и испытывал досаду на себя: в случае с любым другим коновалом этих ответов хватило бы давно.
На проводах Ксения поправляла сыну ворот, хотя он лежал ровно. Андрей нагнулся обнять ее, потом повернулся ко мне. Я крепко прижал его к себе, почувствовал под ладонями широкую спину и отпустил, пока еще мог сделать это спокойно.
В тот же вечер привезли ответ шведского короля и письмо Катарины. Густав принимал торговое соглашение, оставляя за советом проверку расчетов по приданому. Катарина сообщала о выезде и напоминала, что рассчитывает на обещание Ивана. Я прочел письмо Ксении и попросил поехать со мной в Москву.
Катарину встретил у пристани царевич Дмитрий Иванович. Он сам проверил дорожные дворы, оставил запасных лошадей на тяжелых переходах и привез ее в Москву с опозданием на день: пожилой спутнице понадобился отдых. Иван выслушал объяснение при послах и поблагодарил дядю, после чего велел устроить приехавших.
Настоящая Катарина мало походила на торжественно неподвижный портрет. Она хмурилась, когда толмач путался, внимательно слушала и явно уставала от поклонов. Теперь я понимал, почему она так расспрашивала о людях, которых разрешат оставить при ней.
После приема нас с Ксенией позвали к Елене Ивановне. Катарина просила поговорить при женщинах и заранее передала вопросы. Мне достался тот, который я сам предложил записать в брачные статьи: кто сохранит за ней дворы и имущество, если она овдовеет или поссорится с мужем.
Я рассказал о государевых судьях, о том, как рассматривают крупные изъятия, о грамоте, которую подпишет Иван. Толмач переводил долго. Катарина дослушала и снова обратилась ко мне.
— Если государь велит своим людям взять мое, кто посмеет заступиться? Им ведь потом здесь жить.
Я почувствовал, как Ксения посмотрела на меня. За годы службы я слышал эту тревогу от купцов, землевладельцев, собственных людей. В приказной палате отвечать было легче; теперь предстояло объяснить женщине, почему ей следует доверить нам всю оставшуюся жизнь.
Я сказал, что одной грамоты для спокойствия мало. Ее имущество запишут отдельно, свидетельствовать уговор будут государевы родственники и бояре; при споре она сможет требовать разбора. За исполнение этих условий я ручался своим словом и положением. Обещать, что никто никогда не попробует их нарушить, я считал бы обманом.
Ксения рассказала о своих дворах. Она говорила просто: кто распоряжается доходами, кому жаловаться на приказчика, как она оставляет часть средств детям. Елена Ивановна добавила, что сама спросит с сына за обещанное. Катарина слушала обеих гораздо внимательнее, чем меня.
Потом она спросила о письмах брату. Я назвал день отправки торговых людей, и она принесла приготовленный сверток со своей печатью. Передавая его Гавриле, я оставил толмача при разговоре, чтобы Катарина могла расспросить, кто повезет письмо и где сменят коней.
В тот вечер я признался Ксении, что ожидал более легкого согласия. Жена долго снимала тяжелый головной убор, затем спросила, что я сам сделал бы, если бы мне предложили уехать к незнакомому государю, принять его веру и оставить дома всех, кто мог за меня вступиться. Я хотел напомнить, что однажды примерно так и жил, и вовремя прикусил язык.
О вере Катарина говорила со священниками больше года. Еще при Карле ей передавали переводы, затем разрешили беседовать с русским священником при торговых людях. Она расспрашивала о почитании икон и молитвах святым; некоторые объяснения принимала, к другим возвращалась снова.
Катарина отложила перевод молитвы и позвала толмача. Я успел подумать, что разговор опять придется перенести.
— Как я дам слово перед Богом, если еще не поняла, что обещаю? — спросила она. — Пусть священник придет завтра. Я хочу дослушать.
Мне стало неловко за мысли, которые я держал при себе. В прежней жизни я редко задумывался о том, как человек меняет веру; здесь поначалу казалось достаточным выучить обряд и получить согласие духовных лиц. Катарина заставляла меня слушать вещи, в которых я разбирался гораздо хуже, чем в договорах.
