— Вы уверены?

— Я шесть лет учился в семинарии в Монреале. — Высокий снял очки. — Пока не понял, что меня больше интересуют цифры, чем души. Почерк Беллармино я видел в Ватиканской библиотеке, своими глазами. Подпись та же. Переплёт с его гербом.

— Святой, — сказал дон. Перекрестился той рукой, где было три пальца. — Пий Одиннадцатый причислил его к святым, когда мне было тридцать. Я тогда стоял на мессе в соборе Святого Патрика, слушал проповедь о нём. А теперь его рука лежит у меня на столе.

Я подумал про Крауса с его венским выговором. Либо он не заметил. Либо заметил и продал святого за четыре тысячи двести, потому что я торопился, а он не любит, когда торопятся. Ещё я подумал, не тот ли это Беллармино в шестнадцатом году вызывал к себе Галилея и объяснял ему, что Земле лучше бы не вертеться. Этого я вслух говорить не стал, зачем обижать самую сильную семью из Коза Ностра в Нью-Йорке…

— Я очень рад, дон Луккезе. Честно, не знал.

— Знаю, что не знал. Если бы знал, сказал бы на крыльце при всех. — Он усмехнулся. — Человек, который знает, сколько стоит его подарок, обязательно об этом скажет.

Он протянул руку в сторону высокого.

— Познакомься. Винсент Рао. Мой консильери.

Рао пожал мне руку. Ладонь длинная, сухая и прохладная.

Пожимая ему руку, я поверх его плеча увидел фотографию на стене. Большая, в тёмной раме, чёрно-белая, она висела отдельно от прочих. Прочие были обычные: дон с мужчиной в мантии судьи, дон на открытии какого-то ресторана, дон с женой на фоне Колизея. А эта выбивалась.

На ней был пожилой мужчина в хорошем пальто с бархатным воротником и в котелке. Пальто было когда-то очень дорогое. Это видно даже на старом снимке: покрой, ткань, как оно сидит. Но на локте была заплатка, а у котелка помята тулья. Мужчина стоял на тротуаре возле деревянной тележки с яблоками. На ящике с яблоками мелом: «Безработный. Купите яблоко. 5 центов». Мужчина смотрел прямо в объектив и улыбался. Улыбка у него была отличная, без единого изъяна, и от этого хотелось отвести глаза.

— А это кто? — спросил я.

Дон обернулся к стене. Помолчал.

— Это мой старый друг. Фред Белл. Бывший миллионер.

Он подошёл к фотографии и встал под ней, заложив руки за спину.

— Мы начинали вместе. В двадцатые, в Гарлеме. Он занимался недвижимостью, акциями. А я развивал… своё дело. — Дон чуть повернул голову ко мне. — Он всегда меня обгонял. Всегда. Когда у меня были первые сто тысяч, у него уже было полмиллиона. Когда я сделал миллион, у него было пять, свой самолёт и яхта. Его в газетах называли Шампанский Фред. Он любил купаться с голыми девками в огромном стеклянном бокале, полном шампанского. Бокал ему сделали на заказ в Чехословакии, привезли пароходом. Ростом с этот шкаф.

Рао за моей спиной хмыкнул.

— Мы с ним всё время соревновались, — продолжал дон. — И я всё время проигрывал. Я злился, Кристофер. Ты не представляешь, как я злился. А потом был октябрь двадцать девятого. Биржа, Великая депрессия. Он потерял всё. Всё до цента. Дом, самолёт, яхту, бокал. Жена ушла. И в тридцатом он стоял вот здесь, на углу Лексингтон и Сорок второй, и продавал яблоки. Тогда и сняли эту фотографию.

Я догадывался, но все-таки спросил:

— Зачем вы ее повесили в кабинете?

— Чтобы помнить. — Он смотрел на фотографию, не на меня. — Нельзя заработать все деньги мира, Кристофер. Кто пытается, кончает у тележки с яблоками. Я на неё смотрю каждое утро.

— Он жив?

— Нет. Давно умер, в сорок первом. В доме для инвалидов в Бронксе. Я его туда устроил, платил за отдельную комнату. Он так и не узнал, кто все организовал. Думал, что какой-то благотворительный фонд.

Дон отошёл от стены к окну. Отодвинул штору двумя пальцами.

Внизу под гирляндами крутилась тарантелла. Мэрилин держала за руки двух стариков в жилетках, шляпка у неё съехала набок, актриса смеялась, запрокинув голову. Вокруг хлопали в ладоши. Аккордеонист играл так, будто от этого зависела его жизнь.

— Она очаровательна, — сказал дон. — Двадцать лет моя жена не плясала на празднике. А сейчас пляшет. Посмотри.

Я посмотрел. Седая синьора с камеей притопывала в круге.

— Ты должен быть там, с ней, внизу, — сказал дон, не оборачиваясь. — Но ты здесь. Значит, тебе от меня что-то нужно. Говори. Чем я могу тебе помочь?

Я сел в кресло. Подумал, с чего начать, и начал с главного.

— На меня есть заказ. Семье Профачи. Заказчик — Говард Хьюз.

Дон опустил штору. Повернулся. Рао за столом снял очки и положил их на раскрытую Библию, рядом с пометками святого.

Они переглянулись. Без слов, коротко, как переглядываются люди, которые двадцать лет ведут одну бухгалтерию.

— Откуда знаешь? — спросил Рао.

— Мне рассказал человек, который слышал, как Хьюз это обсуждал. Деталей у меня нет. Сумма, сроки — ничего не знаю. Знаю, что заказ принят.

— Хьюз, — повторил дон. И опять, тише: — Хьюз… Мы с ним в Вегасе соседи. Рокко говорил, у них там дела с Профачи по казино.

Он вернулся за стол и сел. Пальцы трёхпалой руки легли на сукно.

— Комиссия, — сказал дон, — давно решила: никаких заказов на полицейских, прокуроров, журналистов и политиков. Слишком много вони потом. Слишком много газет, слишком много сенаторов. Один раз Голландец Шульц захотел убить прокурора. Комиссия сказала нет. Он сказал, что сделает сам, без разрешения. — Дон пожал плечами. — Голландца похоронили. А прокурор жив до сих пор, губернатор теперь.

— Что за Комиссия?

Рао посмотрел на меня с интересом, будто я наконец сказал что-то неожиданное.

— Собрание боссов главных семей, — сказал дон. — Чтобы не воевать друг с другом из-за ерунды. Профачи в ней сидит, я в ней сижу. И Профачи перешёл границу. Если взял заказ на журналиста.

Он нахмурился. Посидел, глядя на святого Роберто в бледно-чайных чернилах.

— Ты ведь, считай, журналист?

— Да. В «Ловеласе» каждый месяц выходят мои редакторские колонки.

— И по телевизору тебя вся страна видела, — сказал Рао. — Когда ты Маккарти спросил, сколько он выпил.

— Это тоже.

Дон кивнул, будто поставил галочку.

— Я решу этот вопрос, — сказал он наконец.

В кабинете стало слышно музыку снизу. Тарантелла закончилась, кто-то кричал «Браво!», кто-то свистел.

— Что мне это будет стоить? — спросил я.

Дон улыбнулся. Первый раз за вечер не вежливо, а по-настоящему.

— Услуга за услугу. Однажды к тебе придёт мой человек и…

— Нет, нет, — сказал я сразу. — Так я не готов.

Рао поднял бровь.

— Я хочу знать цену сразу. Сейчас. Здесь. Человек, который однажды придёт, может попросить что угодно,а я человек публичный, у меня журнал, газеты, студии, акционеры. Я не могу жить, ожидая, когда в дверь постучат. Назовите цену.

Повисла пауза. Снизу кто-то затянул «О соле мио».

— Ого, — сказал Рао. — Какой умный.

— Умный, — согласился дон. Он откинулся в кресле и посмотрел на меня поверх сложенных пальцев: три с одной стороны, пять с другой. — Хорошо. Я слышал, у тебя своя продюсерская компания в Голливуде. И она снимает фильмы с большой пятёркой. С «Фоксом», с «Уорнер», с MGM.

Я не стал спрашивать, откуда он знает. Видимо, отовсюду.

— Да, это так. И мисс Монро в них снимается.

— У меня выросла крестница. Дочь моего покойного друга, я ей вместо отца. Ей двадцать, она красивая, умная, учила в школе Шекспира наизусть. — Дон развёл руками. — И она хочет в кино. Я ей говорю: туда приличные девушки не ходят. Она мне: а мисс Монро? А мисс Мэнсфилд? Я и сказать ничего не могу.

— У вас, дон, похоже, крестников больше, чем у Папы Римского.

Рао засмеялся. Дон тоже, через секунду.

— Можешь организовать ей роль? — спросил он. — Второстепенную, мне не надо, чтобы главную. Чтобы с репликами, чтобы с именем в титрах. В любом из фильмов.

Я перебрал в голове наши фильмы. «На гребне волны» отпадал сразу: там сёрфингистки, купальники, костры на пляже, за бикини на крестнице дон меня утопит в этом самом заливе. «Крепкий орешек» — секретарша уже у Вивиан, а остальные женские роли там на две фразы в массовке. «Смертельное оружие» висит у Хьюза, и неизвестно, будет ли.