Мальчик стал пунцовым до ушей. Крупный мужчина рядом с ним, видимо, отец, снял шляпу и держал её у груди, как в церкви.
Из-за дома кто-то засмеялся. Двор выдохнул разом. Заговорили все одновременно, в полный голос, по-итальянски и по-английски, и мандолинист, сообразив раньше всех, заиграл. Не Сорренто. «Аве Мария».
Тут дверь дома открылась, и очередь у крыльца расступилась без команды.
На крыльцо вышел маленький человек.
Совсем низкий: Мэрилин, когда поднялась с колена, оказалась выше его на полголовы. Лет пятьдесят пять. Серебряные волосы, гладко зачёсанные назад, ни одного выбившегося. Серый костюм такого покроя, какой на Сэвил-Роу шьют месяц, с тремя примерками. Белая рубашка, тёмно-синий галстук, в галстуке маленькая жемчужина. Лицо узкое, сухое, внимательное. Он мог быть кем угодно: директором банка, судьёй, хирургом. Только глаза были не банковские. Быстрые, светлые, они обежали двор один раз и сразу знали, кто где стоит. Всех вычислил, всех взвесил.
Старуха, которая шептала «Мадонна», сказала:
— Дон Тано…
И поцеловала ему руку. Правую.
Я посмотрел на эту руку. Безымянный, средний, мизинец. Там, где должны были быть большой и указательный, шёл гладкий, давно заживший край. Старуха поцеловала её так, будто пальцев там было пять и все в перстнях.
Дон спустился на две ступени, не дальше. Он посмотрел на Мэрилин, потом на меня.
— Синьорина Монро. Какая честь! Кристофер… Спасибо, что приехал. Да еще привез нам такой подарок!
Голос негромкий, нью-йоркский, с той оттяжкой, которая остаётся у людей, выросших в Восточном Гарлеме среди сицилийских тёток.
— В этом доме бывали сенаторы. Бывал мэр. Бывал кардинал, однажды. Но не было ни одного человека, ради которого замолчал бы мой оркестр.
Мэрилин подала ему руку ладонью вниз. Он взял её левой, а правую, трёхпалую, положил сверху. И, поклонившись, поцеловал перчатку. Думаю, он в этом доме никому вообще никогда не кланялся. Только ей.
— Мистер Луккезе. Простите, что без приглашения. Меня украли прямо со съёмочной площадки.
— Синьорина, — сказал дон. — Вас, разумеется, пригласили. Вас пригласил сам Бог!
Двор засмеялся, хотя слышали его человек десять. Остальные засмеялись, потому что засмеялись те.
Потом он повернулся ко мне.
— Кристофер, ты замечательный похититель! Пожалуйста, продолжай!
Он протянул мне правую руку. Не левую, правую. Я понял, что это проверка, и взял её так же, как взял бы любую другую: крепко, но не сдавливая. Сухая ладонь, три пальца. Хватка у этих трёх пальцев оказалась крепче, чем у Дугласа всеми пятью.
— Я так рад, что вы приехали. — Он не отпускал мою руку. — Мне Рокко про вас много рассказал. Сначала я подумал, Рокко опять преувеличивает, он всегда преувеличивает, у него в Вегасе от жары мозги плавятся. А теперь вижу: он поскромничал.
Он кивнул на Мэрилин, которая стояла рядом со мной, опустив глаза, и ни один мужчина во дворе на неё не смотрел прямо. Смотрели все, но поверх плеча соседа или из-за бокала.
— Человек, который приводит в мой дом такую гостью в такой день, понимает, что такое уважение. И он теперь тут всегда желанный гость, слышите?
Хэнк за моей спиной держал коробку. Я взял её у него и протянул дону двумя руками.
— Для крестника. И для вас.
Дон посмотрел на белую ленту, на светлое дерево. Не стал открывать на виду. Подозвал высокого итальянца с лицом счетовода, который стоял у двери, и передал ему коробку тем же движением, каким священник передаёт дароносицу служке.
— Наверх, Фрэнк.
Счетовод унёс коробку в дом, а нас сразу закружили родственники Лучеззе и мальчика. Сначала женщины, к Мэрилин: седая синьора в чёрном с камеей у горла, судя по тому, как перед ней расступались, жена дона. Она взяла Мэрилин за обе руки и что-то быстро говорила по-итальянски, дон лично переводил слова благодарности. А Мэрилин кивала и отвечала «грацие» с таким произношением, будто учила его неделю, хотя я точно знал, что не учила. За синьорой подошла мать мальчика, худенькая, совсем молодая, с мокрыми глазами. Она поцеловала Мэрилин в обе щеки, потом ещё раз в обе. За ней шли тётки, кузины, невестки. Каждая держала в руках тарелку для Мэрилин, а на тарелках лазанья, канноли, два куска ягнёнка и что-то с баклажанами…
Ко мне шли мужчины. Один за другим, в одинаковых тёмных двубортных костюмах. Каждый жал руку, называл имя, которое я тут же забывал, и говорил одно и то же разными словами: что видел меня по телевизору, что Маккарти — свинья, плохой человек, что журнал у него спрятан от жены в гараже. Один, с золотым зубом, тихо сказал, что у его брата в Бронксе три газетных киоска и что мой журнал там не залёживается, улетает в день завоза. Другой, постарше, с орденской планкой на лацкане, сказал, что служил в Италии, в Пятой армии, и что если бы у них на фронте был такой журнал, войну бы закончили на год раньше.
Кто-то сунул мне бокал. «Дом Периньон», тот самый, из ящика, вскрытого ломиком.
Лучеззе стоял на второй ступеньке крыльца и смотрел на всё это с видом человека, которому небеса оказали милость, раскрасили его праздник в удивительные цвета. С той высоты, которую ему давала ступенька, он был почти одного роста со мной.
— Ешьте, Кристофер, — сказал он, когда очередной мужчина отошёл. — Пейте. В этом доме никто не уходит голодным, моя жена этого не прощает. Мы поговорим позже. Наверху. Когда дети лягут, а взрослые начнут петь и танцевать.
Он поглядел на Мэрилин, которую жена увела к главному столу и усаживала рядом с собой, на место, где только что сидел, судя по брошенной салфетке, кто-то очень важный.
— Только синьорину Монро я вам сегодня не отдам. Моя жена её уже удочерила!
Глава 22
Наверх меня повёл мальчишка лет двенадцати, в белой рубашке и с бабочкой набок. Мэрилин осталась внизу. Когда я уходил, её как раз вытаскивали из-за стола танцевать тарантеллу двое стариков в жилетках, она смеялась, отбиваясь, но было ясно, что согласится. Уж больно заводная музыка зазвучала.
Лестница была узкая, скрипучая, дубовая. На площадке висела Мадонна в позолоченной раме, под ней горела лампадка. Мальчишка постучал в дверь, открыл и тут же исчез, будто его сдуло сквозняком.
Кабинет оказался маленьким. Тёмное дерево до половины стен, выше зелёные обои с мелким рисунком. Письменный стол с зелёным сукном. Два кожаных кресла, диван. На столе телефон, пресс-папье в виде бронзового льва и стакан с карандашами, отточенными до одной длины. Над столом распятие. Окно выходило на задний двор: оттуда шёл свет гирлянд, слышалась та самая заводная музыка тарантеллы.
Библия лежала на столе раскрытая, на той же светлой деревянной крышке от коробки, только перевёрнутой, вместо подставки. Над ней склонились двое: дон, сняв пиджак и оставшись в жилете, и тот самый высокий с лицом счетовода. На носу у бухгалтера сидели очки для чтения, в руке была лупа.
— Кристофер. Заходи, закрой дверь.
Дон выпрямился. Без пиджака он стал ещё меньше, почти мальчишка ростом.
— Я думал, сегодня ты сделал мне один шикарный подарок. Мисс Монро. — Он покачал головой. — Но нет. С Библией ты тоже угодил. И больше, чем думаешь. Винсент, покажи ему.
Высокий отложил лупу и отодвинулся, давая мне место. Ткнул в поле страницы длинным жёлтым от табака пальцем.
На полях, рядом со столбцом латинского текста, шли бледные коричневые строчки, мелкие, наклонные. Чернила за триста лет выцвели до цвета слабого чая. Внизу стояли две буквы с росчерком: «R. B.».
— Роберто Беллармино, — сказал высокий. Голос у него был негромкий, бухгалтерский, с сицилийским «р». — Кардинал. Он был в комиссии, которая готовила к печати вот это самое издание. И он же написал к нему предисловие. А это… — он перевернул несколько страниц, — его правки. Здесь и здесь. Он вычитывал книгу уже напечатанную. Искал ошибки. И нашел!
