— Михаил Евгеньевич, я вас прошу…

— Заткни хлебало, остолоп! Я не договорил! Запомни мои слова: не для того корпорациям каплю власти дали, чтобы они на детях под землёй препараты испытывали! Так дела не делаются! Не делаются, слышишь меня⁈ А если вы там всем отделом ******* и нюх потеряли, то я вернусь и напомню вам, кто вы такие и кому, сука, служите! Не даёте материалы? Отлично! Раз так, я сам разберусь. Своими методами, как умею. А последствия будете жрать сами. Смотрите, не подавитесь! И только попробуйте встать у меня на пути… Сгною всех, сукины дети! Так и передай всем этим шишкам в министерствах, что продавили это дебильное решение!

Он бросил трубку на аппарат так, что та подпрыгнула и легла криво. Поправлять её он не стал. Упёрся кулаками в стол и тяжело задышал.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в кабинет заглянула Ким.

— Извините, я не могла не услышать… Вы просто так орали… На весь этаж. — Она вошла и прикрыла за собой дверь. — Всё будет нормально?

— Да, конечно. — Кречетов придвинул кресло и сел. — Все последствия беру на себя. Работайте.

— А если нам перекроют воздух?

— Кто?

— Ну, не знаю… Министерство какое-нибудь.

— Да хоть министр обороны! — махнул он рукой и поправил себя: — Хотя нет… Этот вряд ли. Он мужик чести. Кстати… Позвоню ему, узнаю, что за хрень с грифами секретности на документах корпоративных ублюдков от его министерства идёт.

Он замолчал, и Ким осталась ждать у стола. Секунд пять полковник смотрел на свёрнутые папки в углу экрана монитора и поднял голову:

— По Призраку пусто?

— Он нас раскусил и гоняет по фальшивым вспышкам активности камер в разных частях города… Но мы ищем.

— А с мусорщиком что?

— Отвезли. Он уже должен быть в аэропорту.

— Ага… Ну, раз они мне кислород перекрывают, то и я не стану церемониться. Поехали, снимем этого молчаливого друга с рейса.

— Втроём?

— Он сильный, так что я с вами. Главное — не убить. Твой доклад я читал, и теперь ещё больше уверен, что нельзя его просто так отпускать. Я хотел всё сделать как положено: по протоколу, по закону… чтобы никто потом не придрался. Но у кого-то очень длинные руки… Им же хуже. Даю вам с Гареевым разрешение на вскрытие мозгов мусорщика. Выясните всё, что тот знает и что успел забыть. Невзирая на последствия.

Глава 11

Вернувшись домой и уничтожив все стратегические запасы батона, колбасы и сыра, мы со Светой пошли в её комнату. Время терапии. Лампу она попросила оставить включённой, а дверь приоткрытой, чтобы с кухни доносились радио и дедово ворчание. Спорить я не стал.

Сел на стул напротив дивана и взял её за руку. Ладонь у неё вспотела: страшно. Ну, неудивительно…

— Правила простые: я смотрю, ты рассказываешь. Захочешь остановиться, говори «стоп», и я выйду из твоих мыслей.

— А если я не скажу? Или дар речи потеряю?

— Тогда я сам решу, когда хватит. Не переживай, это не больно. Ну, почти…

— Утешил, блин… — Она вытерла ладонь о плед и снова протянула её мне. — Давай уже, пока я не передумала.

Я закрыл глаза и протянул к ней ментальный щуп. С чужой памятью обычно приходится работать помимо воли её владельца, и нужно прилагать усилия, чтобы вытащить что-то. А если цель ещё и псионик, то надо ещё и ментальную защиту продавливать. Со Светой же всё проще. Псионик она никакой, а воспоминания сама сейчас вытаскивает наверх одно за другим. Мне остаётся лишь придерживать её и не давать утянуть нас обоих слишком глубоко в дебри её разума. И при таком взаимодействии вреда и напряжения минимум, так что голова у неё не заболит через две минуты контакта, как это было с лудоманом.

Начала она с самых далёких воспоминаний о квартире, в которой жила. И самыми яркими в памяти были бутылки, что стояли под раковиной и которыми она игралась. Она рассказывала вполголоса и отстранённо, словно сериал пересказывала. Лишь сжимала мою ладонь, когда произносила слово «отец». Потом замелькали сцены избиений…

Бить её начали рано, прикладывали за любую мелочь. Всё это я видел вместе с ней, и меня слегка мутило…

— А темноты ты когда бояться начала? — поинтересовался я, не открывая глаз.

— Не помню. Всегда.

— Не всегда. Смотри сюда…

Я подтолкнул нужный кадр, и она увидела его вместе со мной. В той же квартире при выключенном свете, потому что за электричество платить забывали, родители пили при свечах, а девочка сидела в углу и ждала, когда о ней вспомнят. Лучше бы не вспоминали…

— Понятно… — выдохнула она. — Ну да. Оттуда.

— Вот. Запомни это. Темнота сама по себе безобидна. Страшно то, что из неё выходит. Это разные вещи.

Дальше воспоминания подкинули эпизод, когда Света уже повзрослела. Она сбежала к бабушке, и на какое-то время в её жизни появились тишина, горячая еда и школа без синяков. Потом бабушка умерла, родителей лишили прав, и всё хорошее на этом закончилось.

Приют она описала коротко и зло, и вот тут я нашёл второй корень её проблем — старшие мальчишки, подростки, которые в любом приюте держат младших за прислугу и развлечение. Что именно они делали, она вслух не произнесла, и я не стал вытаскивать это наружу словами. Мне хватило увиденного, чтобы понять, отчего с тех пор любая компания парней постарше заставляет её оглядываться на дверь.

— Ты сбегала оттуда много раз?

— Не считала, — с вызовом бросила она. — Ну и что?

— И ничего. Я бы тоже сбежал на твоём месте.

Следом пошли уже совсем откровения, какие я не ожидал услышать от, по сути, подростка.

— Я боялась плохих ребят и сама стала такой же. Была оторвой, неугомонной. Воровала, врала, на вокзале ночевала. Меня ловили, возвращали, я опять… Мне говорили, что я кончу под забором…

На улице её ждали голод, ночёвки по подвалам и компании таких же беспризорных, где она оказалась самой мелкой. И ни одного взрослого рядом, которому можно было бы довериться.

В её картине мира до недавнего времени все взрослые были бездушными кусками дерьма. И надо признать, в её жизни такие встречались куда чаще нормальных. Эти воспоминания я трогать не буду, ведь они стали причиной её главной беды. Она должна понимать последствия своих действий. Именно во время таких шастаний и поиска развлечений к их компании беспризорников подошёл подозрительный человек. Он заговорил с ними, что-то пообещал, налил непонятно что в стакан… Дальше провал, Света очнулась уже в подвале.

С этого момента воспоминания были, к сожалению, очень яркие и подробные. Если на прошлые с разбором ушло около часа, то тут за полчаса я детально рассмотрел первый её день в лаборатории. Я видел, как её пристёгивали к кушетке, как над ней стояли люди в масках; видел, как за стеклом лежали другие дети. А дальше наблюдал, как каждые несколько дней кого-то из них увозили на каталке под простынёй…

После приёма препарата пробуждения тело перестало слушаться. Всё поплыло, воспоминания были размыты. А потом кадры стали более чёткими, и через неё я почувствовал боль Светы.

В последней картинке над головой треснули лампы. Света пыталась встать, но ноги её уже не слушались… Что произошло, она поняла далеко не сразу.

— Стоп, — прошептала она.

Я сразу вышел из её головы, как и обещал. Открыл глаза и увидел, как Света плачет. Тихо и без всхлипов.

Виски у меня кололо, по ощущениям, где-то на треть от нормы за сегодня. Про её голову я и спрашивать не стал: у неё всё по лицу читалось.

— Хватит на сегодня. Ты молодец.

— Я ничего не сделала…

— Ты доверилась и рассказала. А это сложнее всего.

Я стёр слёзы с её щёк большими пальцами и пожелал ей спокойной ночи. Сказал, что сегодня мы проделали половину работы, и дальше будет лучше. Она слабо улыбнулась, и я вышел из комнаты. Вернулся с чаем через десять минут, а она уже спала. Пора приступать ко второму этапу…

Спящая, она сопротивлялась ещё меньше, и тут главное — не увлечься.

Я шёл по трём корням её проблем. Первый — квартира в потёмках. Лица в темноте я стёр, голоса «выключил». Теперь у неё остался в памяти лишь факт, что родители пили и били её. Так же поступил с мальчишками в приюте. Да и не только с ними…