Маленький рыцарь с паном Заглобой сидели верхом на скамейке перед камином и, попивая мед, говорили о Басе, думая, что она уже хозяйничает там, далеко, в Рашкове. Оба они были не в духе; им было тоскливо без Баси, и оба они ежедневно спорили о дне ее возвращения.

— Не дай бог, настанет оттепель, дожди, распутье, тогда бог знает, когда она вернется! — мрачно говорил пан Заглоба.

— Зима еще продержится, — говорил маленький рыцарь, — а дней через восемь-десять я буду все посматривать в сторону Могилева.

— Я предпочел бы, чтобы она не уезжала. По-моему, в Хрептиеве без нее мне нечего делать.

— А зачем же вы уговаривали?

— Не выдумывай, Михал, это ты все устроил!

— Только бы она вернулась здоровой…

Тут маленький рыцарь вздохнул и прибавил:

— Здоровой и как можно скорей.

Вдруг скрипнула дверь, и какое-то маленькое, жалкое, оборванное существо жалобно запищало с порога:

— Михал! Михал!

Маленький рыцарь вскочил, но в первую минуту был так поражен, что не двинулся с места, — только развел руками, заморгал глазами и так замер…

— Михал… Азыя изменил… хотел меня похитить… но я убежала и… спаси… Сказав это, она зашаталась и, как мертвая, упала на землю; тогда он подскочил к ней, схватил ее как перышко на руки и крикнул пронзительно:

— Боже милосердный!

Но ее бледная посиневшая головка безжизненно повисла на его плече, и он, думая, что держит в своих объятиях уже мертвую, закричал страшным голосом:

— Баська умерла… умерла… помогите!

Весть о возвращении Баси молнией облетела Хрептиев, но никто, кроме маленького рыцаря, пана Заглобы и служанок, не видел ее ни в этот вечер, ни в следующие дни. После того, как она лишилась чувств еще на пороге, она пришла в себя настолько, что могла в нескольких словах рассказать все, что случилось с нею. Но потом начались новые обмороки, а час спустя, несмотря на то, что ее всячески приводили в чувство, старались согреть, давали вина, пробовали даже кормить, — она не узнавала даже мужа, и не было сомнения, что у нее начинается тяжелая и долгая болезнь. Между тем во всем Хрептиеве поднялось движение. Солдаты, узнав, что пани вернулась полуживая, высыпали на двор, как рой пчел. Офицеры собрались в главной комнате хрептиевского дома и, тихо перешептываясь, с нетерпением ждали известия из спальни, куда перенесли Басю. Долгое время они не могли ничего узнать; служанки, правда, бегали туда-сюда, — то в кухню за горячей водой, то в аптеку за пластырями, мазями и травами, но они ни на минуту не давали себя задержать. Эта неизвестность камнем давила все сердца. На дворе толпа все росла, пришли даже мужики из деревни. Все осаждали друг друга вопросами; скора разошлась весть об измене Азыи и о том, что Бася целую неделю убегала от погони без пищи и сна. При этом известии все пришли в бешенство. Возмущению солдат не было предела, и если они не выражали его вслух, то лишь боясь повредить больной шумом. Наконец, после долгого ожидания, к офицерам вышел пан Заглоба с красными от слез глазами; офицеры бросились к нему гурьбой и тотчас же засыпали его вопросами.

— Жива? Жива?

— Жива, — ответил старичок, — но одному Богу известно, что будет через час…

Тут слова застряли у него в горле, нижняя губа задрожала, и, схватившись руками за голову, он тяжело опустился на скамью. Плечи его затряслись от глухих рыданий.

Увидав это, пан Мушальский бросился в объятия пана Ненашинца, хотя и недолюбливал его, и завыл тихонько; пан Ненашинец тотчас завторил ему. Пан Мотовило вытаращил глаза, точно хотел что-то проглотить и не мог, пан Снитко начал дрожащими руками расстегивать жупан, а пан Громыка поднял руки кверху и так ходил по комнате.

Солдаты заметили через окна эти знаки отчаяния и, полагая, что пани уже умерла, подняли шум и плач.

Пан Заглоба, услыхав этот шум, впал в бешенство и выскочил на двор.

— Молчать, шельмы! Чтоб вас громом разразило… — крикнул он сдавленным голосом.

Они тотчас умолкли, поняв, что не пришло еще время оплакивать пани, но все же не расходились со двора. Пан Заглоба вернулся в комнату несколько успокоенный и снова сел на скамью.

В эту минуту в дверях снова появилась служанка.

Пан Заглоба бросился к ней.

— Ну как там?

— Спит.

— Спит? Слава богу!

— Может быть, Бог даст…

— Что делает пан комендант?

— Пан комендант у постели.

— Хорошо! Ступай туда, куда тебя послали.

Пан Заглоба обратился к офицерам и сказал, повторяя слова служанки:

— Может быть, Бог даст… Спит! Я начинаю надеяться… Ух!

И все глубоко вздохнули. Потом окружили пана Заглобу и стали его расспрашивать:

— Ради бога! Как это случилось? Что это было? Каким образом она убежала пешком?

— Сначала она бежала не пешком, — ответил пан Заглоба, — у нее даже были две лошади; и этого пса, чтобы его зараза задушила, она сбросила с седла.

— Ушам своим не верим!

— Рукояткой пистолета ударила его меж глаз, а так как они в то время отстали, то никто этого не видел и никто не погнался. Одного коня волки заели, а другой утонул при переправе через реку. Боже милосердный! Шла, бедняжка, одна по лесу, ничего не ела, не пила…

Тут пан Заглоба снова зарыдал и на некоторое время прервал свой рассказ, а офицеры опомниться не могли от изумления, ужаса и жалости к этой общей любимице.

— Будучи уже близко от Хрептиева, — продолжал Заглоба минуту спустя, — но не узнав местности, она готовилась умереть, но услышала скрип колодезных журавлей и сообразила, что до Хрептиева уже недалеко, и, выбиваясь из последних сил, дотащилась.

— Бог охранял ее в такой опасности, — сказал Мотовило, вытирая мокрые усы. — Он сохранит ее и теперь!

— Иначе и быть не может! Вы сказали истинную правду! — прошептали офицеры.

Но вот на дворе опять послышался сильный шум. Пан Заглоба снова впал в бешенство и выскочил из комнаты. На дворе стояла сплошная толпа солдат. Увидав пана Заглобу и двух офицеров, солдаты раздвинулись, уступая дорогу.

— Помолчите, собачьи души! — начал Заглоба. — Не то я вас…

Но из полукруга выступил Сидор Люсня, драгунский вахмистр, настоящий мазур, любимец Володыевского. Сделав два шага вперед, он вытянулся в струнку и произнес решительным тоном:

— Ваша милость! Не может быть иначе! Ежели он, такой-сякой сын, хотел нашу пани обидеть, то все мы на него двинемся, чтоб отомстить! Не я один говорю, все того просят. А так как пан полковник идти не может, то мы пойдем под началом кого другого, хотя бы в самый Крым, лишь бы его схватить и отомстить за нашу пани…

В голосе вахмистра звучала упорная, холодная мужицкая угроза; остальные драгуны скрежетали зубами и, сопя и ворча, тихонько ударяли руками по саблям. В этом глухом ворчании толпы, напоминавшем рычание медведя в ночной тишине, было что-то страшное.

Вытянувшись в струнку, вахмистр стоял и ждал ответа, за ним стояли в ожидании и остальные ряды, и в них чувствовалось столько упорства и злобы, что теперь бессильна была даже военная дисциплина.

С минуту продолжалось молчание.

Вдруг в задних рядах раздался чей-то голос:

— Кровь его — лучшее лекарство для пани.

Гнев пана Заглобы сразу прошел: его тронула привязанность солдат к Басе, а при упоминании о лекарстве у него вдруг мелькнула мысль о том, что надо привезти доктора для Баси. В первую минуту в пустынном Хрептиеве о докторе никто даже не подумал, а между тем в Каменце было несколько медиков и в числе их был один грек, человек знаменитый, богатый и такой ученый, что его повсюду считали чернокнижником. Но было сомнительно, захочет ли он за какое бы то ни было вознаграждение ехать в такую пустыню, как Хрептиев, он, которого даже магнаты величали «вашей милостью».

Пан Заглоба задумался на минуту, потом сказал:

— Этот бешеный пес не уйдет от справедливой мести, за это я вам ручаюсь, а ты бы, наверное, предпочел, чтобы в этом поклялся король, а не Заглоба! Но еще неизвестно, жив ли он; пани, вырываясь из его рук, ударила его по голове рукояткой пистолета. Теперь не время об этом думать, надо прежде всего спасти больную.