— Михал, что с тобой? Скажи хоть слово, ради бога!

Володыевский сказал:

— Так их много, столько их ходит по свету, и только моего ягненочка уж нет, только ее одной я уже больше никогда не увижу…

Боль сдавила ему горло, он опустил голову на край стола, сжал губы и прошептал:

— Боже! Боже! Боже!

Панна Бася все-таки подкараулила Володыевского и заставила его учить ее фехтованию. Он ей не отказал, ибо хотя по-прежнему предпочитал Дрогоевскую, но полюбил и Басю, да, впрочем, трудно было ее не полюбить. Первый урок был как-то утром. Бася хвасталась и уверяла, что она владеет уже фехтовальным искусством очень недурно и что немногие смогут устоять против нее.

— Меня учили старые солдаты, — говорила она, — а у нас в них нет недостатка. А ведь всем известно, что нет лучше наших рубак… Еще вопрос, не найдете ли вы там равных себе?

— Что вы говорите, ваць-панна, — сказал Заглоба, — в целом свете нам равных нет.

— Хотела бы я, чтобы оказалось, что и я равная! Не надеюсь, но хотела бы!

— В стрельбе из пистолета и я бы попробовала состязаться! — сказала, смеясь, пани Маковецкая.

— Ей-богу, в Летичеве, должно быть, одни амазонки живут! — сказал Заглоба. И обратился к Дрогоевской: — А вы, ваць-панна, каким оружием лучше всего владеете?

— Никаким, — отвечала Кшися.

— Ага! Никаким?! — воскликнула Баська и, передразнивая Кшисю, запела:

— Вот каким оружием она владеет. Не бойтесь! — прибавила она, обращаясь к Володыевскому и к Заглобе. — Она тоже стрелок не последний.

— Выходите, ваць-панна! — сказал пан Михал, желая скрыть свое смущение.

— О, Господи! Если бы оказалось так, как я думаю! — воскликнула Бася, краснея от радости.

И сейчас же стала в позицию: держа в правой руке легкую польскую сабельку, левую она заложила за спину; с выдвинутой головой, она в эту минуту была так хороша, что Заглоба шепнул пани Маковецкой:

— Никакая бутылка, пусть даже столетнего венгерского, не обрадовала бы меня своим видом так, как эта девушка!

— Заметьте, — сказал Володыевский, — я буду только защищаться и ни разу не ударю, а вы нападайте сколько душе угодно.

— Хорошо! Когда вы захотите, чтобы я перестала, скажите только слово!

— Я бы и так мог кончить, если бы только захотел…

— Как же так?

— У такого фехтовальщика, как вы, я легко мог бы вышибить саблю из рук.

— Увидим!

— Не увидим, ибо я этого не сделаю из учтивости.

— Никакой учтивости мне не нужно! Сделайте, если сможете! Я знаю, что дерусь хуже вас, но до этого не допущу!

— Итак, вы позволяете?

— Позволяю!

— Да брось ты, гайдучок миленький! — сказал Заглоба. — Он это проделывал с величайшими мастерами.

— Увидим! — повторила Бася.

— Начинайте! — сказал Володыевский, несколько раздраженный хвастовством девушки.

Они начали.

Бася ударила с силой, подпрыгнув, как полевой кузнечик. Володыевский, по своему обыкновению, стоял на месте, делая едва заметные движения саблей и почти не обращая внимания на ее нападение.

— Вы от меня, как от назойливой мухи, отмахиваетесь! — раздраженно крикнула Бася.

— Я ведь с вами не дерусь, а только учу вас, — ответил маленький рыцарь. — Вот так, хорошо! Как для женщины, совсем недурно. Спокойнее рукой!

— Как для женщины? Вот вам за женщину! Вот вам! Вот вам!

Но пан Володыевский, несмотря на то, что Бася пустила в ход все свои излюбленные приемы, был неуязвим. Он еще нарочно заговорил с Заглобой, чтобы показать, как мало обращает внимания на удары Баси.

— Отойдите от окна, а то панне темно; хоть сабля и больше иголки, но все же иголкой панна лучше владеет, чем саблей.

Ноздри Баси еще больше раздулись, а ее волосы совсем упали на ее сверкающие глазки.

— Что же это — пренебрежение? — спросила девушка, тяжело дыша.

— Но не лично к вам. Боже сохрани!

— Я терпеть не могу пана Михала!

— Вот тебе, бакалавр, за науку! — ответил маленький рыцарь. И, обращаясь к Заглобе, сказал:

— Ей-богу, снег идет!

— Вот вам снег, снег, снег! — повторяла Бася, наступая.

— Баська, довольно! Ты уже еле дышишь, — сказала пани Маковецкая.

— Ну, держите саблю крепче, а то выбью! — сказал Володыевский.

— Увидим.

— А вот!

И сабелька, выпорхнув, как птичка, из руки Баси, со звоном упала около печки.

— Это я сама! Нечаянно! Это не вы!.. — воскликнула Бася со слезами в голосе; и, мигом подняв саблю, стала снова наступать.

— Попробуйте-ка теперь!..

— А вот! — повторил пан Михал.

И сабелька опять очутилась у печки.

— На сегодня довольно, — сказал пан Михал.

Пани Маковецкая затряслась и запищала еще больше обыкновенного. Бася стояла среди комнаты, смущенная, ошеломленная, тяжело дыша и кусая губы, чтобы сдержать слезы, которые упорно подступали к глазам: она знала, что, если она заплачет, над нею еще больше будут смеяться, и во что бы то ни стало старалась удержаться от слез, но видя, что ей это не удастся, она вдруг выбежала из комнаты.

— Господи! — воскликнула пани Маковецкая. — Она, верно, на конюшню убежала, а разгорячилась так, что, пожалуй, простудится! Надо идти за нею! Кшися, не ходи!

Сказав это, она схватила шубку и побежала в сени, за нею побежал Заглоба, беспокоясь за своего гайдучка. Хотела бежать и Дрогоевская, но маленький рыцарь схватил ее за руку.

— Вы слышали приказание? Я не выпущу этой ручки, пока они не вернутся.

И действительно не выпускал. А ручка была мягкая, как атлас. Пану Михалу казалось, что какая-то теплая влага переливается из этих тонких пальчиков в его кости и вызывает во всем теле сладкую истому; и он сжимал эту руку все крепче.

Смуглые щеки Кшиси покрылись легким румянцем.

— Видно, я пленница, взятая в неволю! — сказала она.

— Кому досталась бы такая пленница, тот бы и султану мог не завидовать; да и сам султан за такую добычу отдал бы полцарства.

— Но вы бы меня басурманам не продали?

— Как и души дьяволу, не продал бы!

Тут пан Михал спохватился, что в этом минутном увлечении он зашел слишком далеко, и прибавил:

— Как не продал бы и сестры!

Дрогоевская на это ответила серьезно:

— Вот это вы хорошо сказали. По чувству я сестра пани Маковецкой, буду и вам сестрой.

— От всего сердца благодарю! — сказал пан Михал, целуя ее руку. — Я очень нуждаюсь в утешении.

— Знаю, знаю, — сказала девушка, — я тоже сирота!

Тут слезинка скатилась у нее с ресниц и упала на пушок, покрывавший верхнюю губу.

А Володыевский глядел на слезинку, на губы, слегка оттененные пушком, и, наконец, сказал:

— Вы добры, как ангел. Мне уже легче!

Кшися ласково улыбалась.

— Дай вам Бог!

Маленький рыцарь чувствовал, что если бы он еще раз поцеловал ее руку, то ему стало бы еще легче; но как раз в эту самую минуту вошла пани Маковецкая.

— Баська шубку взяла, но она так сконфужена, что ни за что не хочет идти. Пан Заглоба бегает за ней по всей конюшне.

И, действительно, Заглоба, не жалея ни утешений, ни убеждений, не только гонялся за нею по всей конюшне, но даже заставил ее бежать во двор, в надежде, что она скорее вернется в теплую комнату.

А она убегала от него, повторяя: «Вот и не пойду! Пускай простужусь, а не пойду!» Наконец, увидав около дома столб с перекладинами, а на нем лестницу, она вскарабкалась как белка, вскочила на лестницу и остановилась только на крыше. Усевшись там, она, уже смеясь, сказала Заглобе:

— Хорошо, пойду, если вы влезете сюда за мной.

— Да разве я кот, чтобы за тобой по крышам лазить, гайдучок? Так-то ты мне платишь за мою любовь?