— Пусть себе едет в Рашков или куда ему угодно, — ответил маленький рыцарь. — Раз Азба уже разбит, Меллехович нам не очень-то и нужен. Теперь уже до весенней травы шайки нас тревожить не будут.

— Значит, Азба разбит? — спросил Нововейский.

— Да, и я даже не знаю, удалось ли бежать хоть двадцати пяти людям из его шайки, а их мы переловим поодиночке, если Меллехович их уже не переловил.

— Я очень этому рад, — сказал Нововейский, — теперь, по крайней мере, можно будет безопасно ехать в Рашков.

Тут он обратился к Басе.

— Письма, про которые вы изволили говорить, мы можем отвезти пану Рущицу.

— Благодарю вас, — ответила Бася, — но у вас всегда бывает оказия, мы и нарочных посылаем.

— Все команды должны находиться между собой в постоянных сношениях! — пояснил пан Михал. — Но позвольте, следовательно, вы едете в Рашков с этой прекрасной панной?

— Ну уж и нашли красавицу! — ответил пан Нововейский. — А в Рашков мы едем, потому что там сын мой, негодный, служит в отряде пана Рущица. Вот уже десять лет, как он бежал из дому и только в письмах своих молил меня о прощении.

Володыевский даже руками всплеснул.

— Я сейчас же догадался, что вы отец пана Нововейского, все хотел спросить, да только мы все время были заняты горем пани Боской! Я сейчас же догадался, потому что и сходство есть. Скажите, пожалуйста, так он ваш сын?

— Так, по крайней мере, меня уверяла его мать, покойница, а так как она была женщина добродетельная, то сомневаться в этом нет причины.

— Такому гостю я вдвойне рад! Только, ради бога, не называйте вашего сына негодным: это знаменитый воин и достойный кавалер, которым вы можете гордиться. После пана Рущица это первый загонщик в полку; вы, должно быть, не знаете, что он любимец гетмана? Уж и теперь ему поручают целые отряды. И из каждого дела он всегда выходит с честью!

Пан Нововейский покраснел от удовольствия.

— Мосци-полковник, — сказал он, — не раз отец бранит сына только для того, чтобы кто-нибудь с ним заспорил, и полагаю, что ничем так нельзя порадовать родительское сердце, как отрицая порицание. До меня уже доходили слухи о славной службе Адама, и то, что я слышу подтверждение этих слухов из уст столь славного рыцаря, несказанно меня радует. Говорят, что он не только храбрый солдат, но и степенный человек, чему я даже удивляюсь, ибо он всегда был ветер. С детства у него, у шельмы, была наклонность к военной жизни, а лучшее доказательство — то, что он еще почти ребенком убежал из дому. Признаюсь, что если бы я тогда поймал его, я бы задал ему pro memoria[19], но теперь надо это оставить, а то он, пожалуй, опять спрячется от меня лет на десять, а мне, старику, скучно без него.

— Неужели он столько лет не заглянул домой?

— Потому что я ему запретил. Но теперь уж с меня довольно, и я сам еду к нему, так как он, будучи на службе, не может. Я хотел просить ваши милости приютить на это время мою девку, а сам хотел ехать в Рашков, но раз вы говорите, что везде безопасно, то я возьму ее с собою. Сороке этой очень любопытно мир повидать, — ну, и пусть повидает.

— И люди пусть на нее поглядят! — заметил Заглоба.

— И глядеть нечего, — ответила девушка, между тем как ее черные смелые глаза и ее губы, сложенные как для поцелуя, говорили нечто совсем другое.

— Так, мордочка! — сказал Нововейский. — Но чуть красивого офицера увидит, ее так и подбрасывает. Вот почему я ее и взял с собой, тем более что молодой девке оставаться одной дома небезопасно. Но если мне придется без нее ехать в Рашков, так я буду просить вас, мосци-пани, держать ее на веревке, а то сбежать может.

— Я сама была не лучше, — ответила Бася.

— Ее прясть заставляли, а она, если не с кем было, с веретеном танцевала! — сказал Заглоба. — А вы, пан Нововейский, веселый человек! Баська, я бы хотел с паном Нововейским чокнуться, люблю я побалагурить.

Но прежде чем подали ужин, дверь отворилась и вошел Меллехович: пан Нововейский не сразу заметил его, он был занят разговором с паном Заглобой, но Эвка тотчас его увидала и вспыхнула сначала, а потом побледнела.

— Пан комендант! — сказал Меллехович Володыевскому. — Согласно приказанию, беглецы пойманы.

— Хорошо. Где они?

— Согласно приказанию, я велел их повесить.

— Хорошо. А твои люди вернулись?

— Часть их осталась хоронить убитых, остальные со мной.

В эту минуту пан Нововейский поднял голову, и на лице его отразилось необычайное изумление.

— Ради бога, что я вижу?! — воскликнул он.

Потом встал, направился прямо к Меллеховичу и сказал:

— Азыя, а что ты тут делаешь, бездельник?!

И поднял руку, чтобы схватить липка за ворот, но он вспыхнул в одну минуту, как порох, брошенный в пламя, потом побледнел, как смерть, и, схватив своей железной рукой руку Нововейского, сказал:

— Я вас не знаю! Кто вы такой?

И оттолкнул пана Нововейского с такой силой, что тот отшатнулся на середину комнаты. Некоторое время от бешенства он не мог произнести ни слова, наконец перевел дыхание и стал кричать:

— Пан комендант! Это мой человек, и притом беглый! Он жил в моем доме с детства!.. Бездельник! Отпирается! Это мой слуга! Эва, кто это такой? Говори!

— Азыя! — сказала, дрожа всем телом, Эва.

Меллехович даже не взглянул на нее. Он впился глазами в пана Нововейского и, раздувая ноздри, с невыразимой ненавистью смотрел на старого шляхтича и сжимал рукоятку ножа.

От движения ноздрей усы его начали дрожать, а из-под усов сверкали белые зубы, точно клыки у разъяренного зверя.

Офицеры окружили их. Бася выскочила на середину комнаты между Меллеховичем и Нововейским.

— Что это значит? — спросила она, морща брови. Вид ее несколько успокоил противников.

— Пан комендант, — сказал Нововейский, — это значит, что он мой человек, его зовут Азыей — он беглый. Смолоду, служа в войске на Украине, я нашел его полуживого в степи и приютил. Он татарчонок. Двадцать лет он воспитывался в моем доме и учился вместе с моим сыном. Когда сын бежал, он выручал меня по хозяйству, пока ему не вздумалось амурничать с Эвкой; заметив это, я приказал его выпороть, и он бежал. Под каким именем он здесь?

— Меллехович.

— Это вымышленное имя. Он — Азыя, и только! Он говорит, что меня не знает, но я его знаю, и Эва знает.

— Господи! — сказала Бася. — Да ведь сын ваш много раз его видел, как же он его не узнал.

— Сын мой мог не узнать: когда он убежал из дому, обоим им было по пятнадцати лет, а Меллехович еще шесть лет жил у меня; за это время он очень изменился, вырос, усы вот есть. Но Эва сейчас же его узнала. Уж вы, Панове, скорее должны верить мне, гражданину, чем этому крымскому бродяге!

— Пан Меллехович — гетманский офицер, — сказала Бася, — это нас не касается.

— Позвольте мне расспросить его. Audiatur et altera pars[20], —  сказал маленький рыцарь.

Но пан Нововейский разозлился.

— Пан Меллехович! Какой он пан! Мой слуга, который здесь живет под чужим именем! Завтра же я этого пана своим псарем сделаю, а послезавтра велю выпороть этого пана, и в этом препятствовать мне сам гетман не может — я шляхтич, и свои права знаю!

На это пан Михал повел усами и уже несколько резче сказал:

— А я не только шляхтич, но и полковник, и тоже знаю свои права! Своего человека вы можете искать по закону, можете даже обратиться к гетманскому суду, но здесь могу приказывать только я, и никто другой!

Пан Нововейский сразу опомнился, сообразив, что он говорит не только с комендантом, но и с начальником своего сына, и притом с самым славным рыцарем Речи Посполитой.

— Пан полковник! — сказал он уже более мягким тоном. — Ведь я его вопреки вашей воле не возьму, я только заявляю мои права, которым прошу верить!

— Меллехович, что ты скажешь на это? — спросил Володыевский.

Татарин уставился глазами в землю и молчал.