Сообразив все это, старшие офицеры очень опечалились и были уже не так уверены в благополучном исходе осады. И исход этот был сомнителен не только благодаря численности турецких сил, но и благодаря их личному составу. Пан Володыевский был несравненный и знаменитый воин, но в нем не было ореола величия. Кто носит в себе солнце, тот сразу согревает всех, но пламя, хотя бы и самое горячее, может согреть только тех, кто вблизи. Так было и с маленьким рыцарем. Он не умел и не мог передать другим свой пыл и воодушевление, как не мог передать своего фехтовального искусства. Пан Потоцкий, главный вождь, не был воином, кроме того, у него не было веры в себя, в других и в Речь Посполитую; ксендз епископ рассчитывал главным образом на переговоры; у его брата была тяжелая рука, но и ум не легче. Рассчитывать на помощь было немыслимо — гетман Собеский был великий человек, но в то время бессильный гетман. Бессилен был и король, и вся Речь Посполитая.
16 августа к Каменцу подошел хан с ордой и Дорошенко со своими казаками. Они заняли огромное пространство на полях от Орынина. Суфанказ-ага в тот же день вызвал пана Мыслишевского для переговоров; он советовал городу сдаться и говорил, что если он сделает это немедленно, то жителям будут предложены такие мягкие условия, о каких еще не слыхивали в истории осад. Епископ заинтересовался, в чем они будут заключаться, но на военном совете на него только прикрикнули, и туркам был послан отказ. 18 августа стали подходить турки, а вместе с ними и сам султан.
Они двигались как необозримое море — поляшская пехота, янычары, спаги. Каждый паша вел войска своего пашалыка: здесь были жители Европы, Азии, Африки. За ними тянулся огромный обоз с возами, запряженными мулами и быками; этот бесчисленный муравейник людей, одетых в пестрые одежды, тянулся без конца. От рассвета до самой ночи шли они без устали, переходили с места на место, размещались по отрядам, проходили по полям, разбивали палатки, которые заняли такое огромное пространство, что с башен и самых высоких пунктов Каменца нельзя было разглядеть клочка земли, не занятого палатками. Казалось, что снег выпал и покрыл всю окрестность. Татары располагались лагерем при несмолкаемом грохоте выстрелов, ибо заслонявший эту работу отряд янычар не переставал стрелять в крепость, а осажденные отвечали пушечным огнем. Гремело эхо в скалах, дым поднимался кверху и застилал небесную лазурь. К вечеру Каменец был окружен такой сплошной массой, что разве что голуби могли ускользнуть из крепости. Перестрелка замолкла лишь с появлением первых звезд на вечернем небосклоне. В продолжение нескольких следующих дней с обеих сторон не прекращалась перестрелка, причинившая много вреда осаждающим. Стоило только янычарам собраться толпой на расстоянии выстрела, тотчас над стенами крепости взвивалось облако белого дыма, ядра попадали в янычар, и они рассеивались, как стая воробьев, когда в них выстрелят из ружья. Турки, должно быть, не знали, что в обоих замках и в самом городе были дальнобойные орудия, и слишком близко разбили свои палатки. По совету маленького рыцаря им не мешали это сделать; только когда во время отдыха солдаты, спасаясь от жары, попрятались по палаткам, со стен загрохотали неумолкаемые выстрелы. Наступал переполох: ядра разрывали полотнища, убивали солдат и отбивали обломки скал. Янычары в замешательстве отступали и во время бегства опрокидывали палатки, разнося всюду тревогу и страх. В минуту этой паники на них напал Володыевский со своей конницей и рубил их до тех пор, пока им не пришли на помощь значительные отряды конницы. Канонадой распоряжался Кетлинг, а находившийся с ним ляшский войт Киприян причинил неприятелю огромный урон. Он сам наклонялся над каждым орудием, сам прикладывал фитиль; потом, защищая глаза рукой, смотрел на последствия выстрела и радовался, что его работа так полезна. Но и турки копали апроши, возводили окопы и размешали на них тяжелые пушки. Но прежде чем они начали из них стрелять, приехал турецкий посол и, прикрепив к длинной тростниковой палке письмо султана, показал его осажденным. Высланные из замка драгуны схватили его и повезли в крепость. Султан предлагал городу сдаться, превознося до небес свое могущество и великодушие. «Войско мое, — писал он, — может быть с листьями древесными и песком морским сравнимо. Взгляните на небо и, когда увидите бесчисленное множество звезд, тогда устрашитесь и скажете один другому: такова сила правоверных. Понеже я выше всех иных царей и внук истинного Бога, то во имя его и начинаю все свои дела. Знайте, что гордых я ненавижу, а потому, не сопротивляясь моей воле, сдайте город. Если вы будете сопротивляться, все погибнете от меча, а против меня ни один голос человеческий не смеет подняться». Долго обдумывали, какой ответ дать на это письмо, и отвергли неприличный совет пана Заглобы: отрубить собаке хвост и послать его вместо ответа.
Послали, наконец, ловкого человека — Юрипу, хорошо говорившего по-турецки, с письмом следующего содержания: «Мы не хотим прогневать султана, но и не обязаны ему повиноваться, ибо присягали нашему королю, а не ему. Каменца не отдадим, мы клялись до смерти защищать крепость и церковь». После этого ответа офицеры разошлись по стенам. Воспользовавшись этим, епископ Ланцкоронский и генерал подольский отправили другое письмо султану, прося у него перемирия на четыре недели. Когда слух об этом разнесся по крепости, поднялся шум и звон сабель. «Так вот как, — говорили воины, — мы здесь стоим у пушек, а там у нас за спиной посылают письма без нашего ведома, хотя мы имеем право голоса». И как только протрубили вечернюю зарю, офицеры толпой отправились к генералу, во главе с маленьким рыцарем и паном Маковецким; оба они были огорчены тем, что случилось.
— Как же это так! — воскликнул стольник латычевский. — Ужель вы уже думаете о сдаче, раз отправили посла со вторым письмом? Почему же это случилось без нашего ведома?
— Конечно, — сказал маленький рыцарь, — если мы были вызваны на военный совет, то без нас письма посылать не годилось. О сдаче города мы здесь говорить не позволим; кто желает этого, пусть сложит с себя власть.
Сказав это, он грозно зашевелил усиками; это был солдат, необыкновенно почитавший дисциплину, и ему было очень тяжело противоречить начальству. Но ввиду того, что он поклялся защищать замок до последней капли крови, он полагал, что говорить иначе он не может.
Генерал подольский смутился и ответил:
— Я думал, что это было с общего согласия.
— Нет нашего согласия. Мы хотим здесь погибнуть! — воскликнуло несколько голосов.
Генерал ответил:
— Я очень рад это слышать, ибо и мне вера милее жизни. Я никогда не был трусом и не буду. Останьтесь, мосци-панове, ужинать, и мы легче столкуемся.
Но они не захотели оставаться.
— Наше место в крепости, а не за столом, — ответил маленький рыцарь. Тем временем подъехал епископ и, узнав, в чем дело, обратился к маленькому рыцарю и к пану Маковецкому:
— Благородные люди! У каждого из нас в душе то же, что и у вас, и никто не упоминал о сдаче города. Я послал просить о перемирии на четыре недели. Я написал так: за это время мы пошлем гонца к королю и попросим у него инструкции, а затем будет, что Богу угодно.
Услыхав это, маленький рыцарь опять зашевелил усиками, но на этот раз потому, что его разбирала и злость и смеяться хотелось над таким пониманием военного дела. Он, солдат с детских лет, привыкший к войне, не верил собственным ушам, чтобы можно было просить врага о перемирии для того, чтобы выгадать время и послать за подкреплением. Тут маленький рыцарь стал поглядывать на пана Маковецкого и на других офицеров, а они поглядывали на него. «Шутка это или нет?» — спросили несколько голосов. Потом все смолкли.
— Ваше преподобие, — сказал наконец Володыевский. — Я участвовал в войне с татарами, казаками, русскими и шведами и о таких мотивах еще не слыхивал. Султан пришел сюда не затем, чтобы доставить удовольствие нам, а затем, чтобы доставить выгоду себе. Как же он может согласиться на перемирие, если ему пишут, что за это время мы будем ждать себе подкрепления?
