— И всё равно, геройствовать в одиночку тут не надо, — резковато сказал Шарков. — Дайте я вам записку в исполком напишу, завтра с утра туда и езжайте…

В исполком я и впрямь поехал на следующий день с утра.

Была пятница, но сейчас, похоже, все учреждения перешли на постоянную работу. Никакого «давайте уже в понедельник».

Сперва я хотел попросить Лену, чтобы заказала бы пропуск в исполком, но она куда-то скрылась — и вообще последние дни словно меня избегала. Впрочем, обошлись и без неё — хватило авторитета Шаркова.

Ну и хорошо, подумал я. Ленку всё время просить тоже неудобно как-то. Пора собственным каналом обзаводиться.

В исполкоме стало заметно больше людей в форме; телефоны звонили не переставая, но, в отличие от обкома, здесь занимались делами, как сказали бы в моём времени, «которые на земле».

В финотдел я вошёл, вооруженный телеграммой с завода, копией решения исполкома и записной книжкой, куда были аккуратно занесены все номера и даты.

Финотдел был самым настоящим финотделом, только вместо компьютеров и мониторов с кактусами, «защищавшими от излучения», тут имелись счёты и арифмометры «Феликс». Арифмометр я узнал — они ведь дожили до моего детства.

— Вы к кому, товарищ? — окликнули меня.

В такого рода учреждениях самое главное — говорить без тени сомнения в том, что по твоему указанию весь этот отдел должен встать по стойке смирно.

Я показал телеграмму, копию решения.

— Так что теперь нужно просто оформить оплату по этой поставке.

Внушительная дама с тщательно завитыми волосами — вечный тип нашего отечественного бухгалтера — внимательно прочла телеграмму, затем решение исполкома, ещё раз посмотрела телеграмму и наконец подняла на меня глаза.

— Основания для оплаты нет.

— Это почему же, простите?

— Решение о развёртывании производства есть. А распоряжения финансовому отделу оплатить именно эту поставку нет.

Ах, хитрец Кирилл Сергеевич!.. Понятно, почему ты отправил меня в исполком пробивать оплату.

— Оборудование уже отгружается, — решительно сказал я. — Фонды уже наши. Оплата — на данный момент простая формальность.

— Может быть, товарищ, — бухгалтер на меня не смотрела. — Только оплачивать его мы имеем право лишь после соответствующего решения.

Говорила она без раздражения — просто констатировала факт.

Я уже открыл было рот, чтобы возразить, как сидевшая рядом другая сотрудница вдруг спросила:

— Тань, это часом не про сепараторы?

Рекомая Таня повернулась к спросившей.

— Какие ещё сепараторы?

— Ну… Вадим Степанович вчера что-то говорил. Что вроде бы должен кто-то прийти.

Татьяна задумалась.

— А… Да. Кажется. Тогда вам и впрямь лучше к Вадиму Степановичу. Третий этаж, двести семнадцатый кабинет.

Вадим Степанович оказался высоким, худощавым мужчиной лет пятидесяти в аккуратно застёгнутом кителе.

Моему появлению он отнюдь не обрадовался.

— Вы по какому вопросу, товарищ?

— По вопросу сепараторов, — сказал я, кладя на стол документы.

Вадим Степанович поджал губы, брови его сошлись.

— Вы Шереметьев? — неприязненно осведомился он.

— Да.

— Закройте дверь и садитесь.

Когда дверь закрылась, он сердито уставился на меня.

— Зря вы сюда сами пришли, — вполголоса проговорил он. — Лучше бы я вовсе никогда ни вас не видел, ни фамилии не слышал.

— Почему, простите?.. Меня сюда направили из финотдела.

— Разумеется, направили, — вздохнул он. — Иначе как бы вы тут оказались?

— Простите, — вновь сказал я. — Просто Кирилл Сергеевич…

В ответ раздалось сердитое фырканье.

— Кирилл Сергеевич вам объяснил, как всё должно пройти?

— Нет. Он только сказал, что вопрос с поставкой решён. И что именно мне стоит… прийти сюда и… продвинуть оформление оплаты.

— Именно. Продвинуть оформление… — он невесело усмехнулся. — Самое простое.

Вадим Степанович покачал головой.

— Кирилл Сергеевич, конечно, человек удивительный. Всегда ухитряется решить половину задачи так, что вторую приходится заканчивать уже другим.

Он достал чистый исполкомовский бланг, быстро написал несколько строк, расписался и поставил дату.

— Ждите меня тут. Сейчас на этой бумаге появится печать, с документом идите обратно в финотдел. Татьяна оформит. И… и передайте Кириллу Сергеевичу, что в следующий раз пусть приходит сам, или хотя бы предупреждает, кого именно присылает. Я предпочитаю не знакомиться с людьми подобным образом. А с ним мы ещё поговорим. Лично.

Я кивнул. Слова этого Вадима Степановича мне не очень нравились, как и он сам.

— Я всё передам, не сомневайтесь.

Он немного помолчал.

— И ещё, молодой человек. Не надо никому рассказывать, кто именно подписывал бумаги и через какие кабинеты вы ходили. Ни к чему это.

— Хорошо, — я кивнул, хотя тут мне происходящее перестало нравиться уже целиком и полностью.

— Если будут спрашивать, отвечайте просто — вопрос решён исполкомом в установленном порядке. Это чистая правда.

— Хорошо, Вадим Степанович.

— А Кириллу Сергеевичу слова мои передайте как можно скорее. Не забудьте, хорошо?

— Не забуду, — сказал я. — Передам сегодня же.

Этот Вадим Степанович не шутил. И для дела лучше и впрямь было передать всё Кириллу Сергеевичу, не откладывая ни на день.

В финотделе отношение изменилось мгновенно.

Стоило положить на стол подписанную бумагу с печатью, как та самая Татьяна молча кивнула, достала нужный бланк и начала быстро заполнять графы.

Счёты защёлкали, арифмометр провернулся несколько раз, из шкафа достали толстенную прошитую книгу. Отпечатали несколько страниц, поставили на каждый по три или даже четыре штампа, унесли куда-то и почти сразу же вернулись — внизу каждой из бумаг красовались витиеватые росчерки подписей.

— Всё, — сказала бухгалтер Татьяне. — Платёжные документы будут акцептованы. Завод может предъявлять их в Госбанк. Им уйдёт срочная телефонограмма.

Я поблагодарил и вышел на улицу.

Нет, Инне надо убираться оттуда.

А мне…

Мне, чувствовал я, с Кириллом Сергеевичем дело иметь ещё придётся.

И не могу сказать, что я от этого был бы как-то особенно счастлив.

Шаркова я, само собой, ни в какие детали не посвятил. Просто приехал в институт, сказал ему, что всё, мол, удалось, и оплата будет произведена.

Василий Иванович, однако, слушал меня совершенно механически, время от времени кивая невпопад и глядя в стену невидящими глазами.

Я умолк на полуслове.

— Что случилось, Василий Иванович?..

Он тяжело вздохнул, ссутулился, прикрыл глаза ладонью.

— Только что передали сообщение. Закрытое, но… вам можно. Лужский рубеж прорвали, Саша. Кингисепп фрицы взяли. По шоссе прут вперёд…

Теперь и я прикрыл глаза и дыхание моё на миг прервалось.

За всеми этими сепараторами, запуском новых установок, поддержанием штамма и поиском новых, более продуктивных клонов — я совершенно забыл, что прошла уже половина августа.

Сегодня была пятница. Пятнадцатое число.

Вчера к ночи на фронте возле Кингисеппа был окончательно прорван на всю глубину Лужский рубеж.

Враг устремлялся к Ленинграду.

До замыкания кольца блокады оставалось чуть больше трёх недель.

— Василий Иванович, — сказал я негромко. Видеть Шаркова в таком состоянии было нестерпимо больно. — Ленинград они не возьмут.

Шарков только мрачно усмехнулся.

— Вашими б устами, Саша, да мёд пить. Или, как матушка моя говаривает — ваши б слова да Господу в уши. Неделю целую фрицы под Кингисеппом напирали. И вот наконец… — он махнул рукой.

— Значит, будем дальше работать, — непреклонно сказал я. — Если сепараторы успеют, можно будет часть производства переключить на производство дрожжами жиров.