— Я сказал — безоружных. Им танки тоже сознательностью останавливать предлагаете?

— Так пусть Ленфронт даст оружие!

— И так стараемся!.. — резко ответил военный. — Не поверите — «арисаки» японские бойцам раздаём!.. Я такой в империалистическую воевал… И то за счастье считаем!.. А кое-где, я видел, и до берданок дошли!..

Жданов негромко хлопнул по столу ладонью.

Спор оборвался.

— Товарищи, оружия у нас нет и взять его сейчас неоткуда. Сестрорецкий завод отгружает автоматы ППД так быстро, как только может. Через Ладогу организуем подвоз. Так что вооружение будет распределяться туда, где оно нужнее всего. Но ждать, пока каждому выдадут штатную винтовку, город не может. Поэтому продолжайте подготовку людей. Обучать гранатам, бутылкам, использовать всё, что имеется.

Никто не возразил.

Дальше стало ещё неприятнее.

На карте показали районы, где следовало готовиться к боям уже не где-то на подступах, пусть и ближних, а непосредственно за город.

На карте воникали росчерки будущих баррикад, кружки огневых точек, квадраты наскоро сооружаемых бетонных ДОТов. Обсуждалось, кто отвечает за район, кто принимает командование, куда отходят рабочие батальоны, если противник прорвётся.

Я слушал и чувствовал, как медленно холодеет спина.

Слова были совершенно деловыми, безэмоциональными, люди докладывали нарочито спокойно и именно от этого становилось страшнее всего.

А потом прозвучало:

— По предприятиям, — военный переложил бумаги. — В случае угрозы захвата противником любое промышленное оборудование подлежит обязательному уничтожению. Нужно заранее определить основные объекты и порядок вывода их из строя.

За столом стало совсем тихо.

— Пока речь идёт о подготовке, — сразу вступил Кузнецов. — Никакой самодеятельности, никакого заложения зарядов без распоряжения, слышите, товарищ Попов?.. Райкомам вместе с директорами представить перечни важнейших заводов, эдектростанций, котельных, и прочего.

— И кто будет решать, что уничтожать? — спросил чей-то голос.

— Не директор единолично, если вы это хотите узнать.

Несколько человек невесело усмехнулись.

И тут дверь распахнулась — вошёл офицер, быстро подошёл к Жданову, что-то торопливо сказал ему на ухо.

Тот резко повернулся.

— Когда?

Офицер по-прежнему шёпотом, жданов покачал головой.

— Какие уж тут секреты. Немцы начали артиллерийский обстрел города.

В комнате стало так тихо, что я услышал, как где-то далеко за стеной звонит телефон.

— Куда бьют, товарищ капитан? — хрипло переспросил офицера Попков.

— Витебская-Сортировочная, «Салолин», «Красный нефтяник». Есть попадания, — бесстрастно ответил тот. Точнее, ему казалось, что бесстрастно. — И ещё завод «Большевик».

У меня словно пол провалился под ногами.

Отец ушёл на работу утром, как всегда, и именно на «Большевик».

Карандаш треснул у меня в пальцах; Шарков быстро взглянул, ничего не сказал — спасибо ему за это.

Жданов уже спрашивал:

— Откуда ведут огонь?

— Предположительно район Тосно. Сейчас артразведка уточняет.

— Потери?

— Пока сведений нет.

Жданов кивнул.

— Докладывать по мере поступления сведений. И передайте — производства без крайней необходимости не останавливать.

Офицер вытянулся, чётко повернулся, вышел.

Совещание продолжилось, как ни в чём не бывало.

Вот так просто — первый немецкий артобстрел Ленинграда вошёл в нашу жизнь между вопросом о подготовке заводов к уничтожению и следующим пунктом повестки.

Я почти перестал слышать, что говорят, потому что перед глазами стоял отец, его цех, высокие окна, краснокирпичные стены, ряды станков — а потом взрыв и всё исчезает в облаке дыма и пламени.

Я заставил себя вдохнуть.

Если бы на «Большевике» случилось что-то действительно крупное, сообщили бы… наверное. Но, может, и нет.

Телефон был в двух шагах, я мог попросить разрешения выйти, позвонить, уточнить…

Но в этот момент услыхал привычное:

— Пищевые дрожжи.

Я поднял голову; Попков листал бумаги, Жданов с интересном обводил взглядом собравшихся — надо полагать, все здесь были ему знакомы, кроме нас.

— Товарищ Шарков здесь?

Василий Иванович встал.

— Здесь, Пётр Сергеевич.

— И Шереметьев?

Теперь пришлось вставать мне.

— Здесь, товарищ председатель исполкома.

Жданов теперь пристально смотрел в нашу сторону.

— Это те самые дрожжи?

— Те самые, Андрей Александрович, — ответил Попков. — Производство удалось значительно расширить.

Жданов протянул руку, ему тотчас передали какой-то документ.

— Сколько сейчас производите?

Шарков посмотрел на меня — отвечай, мол.

— Около сорока тонн сухих дрожжей в сутки.

Жданов перестал читать, воззрился на меня. Взгляд у него был, несмотря на усталость, цепкий и проницательный.

— Сорок тонн, товариш Шереметьев?

— Сорок тонн, товарищ Жданом. В хорошие сутки немного больше. Установок около шестидесяти, часть ещё в наладке.

В комнате кто-то тихо присвистнул — сорок тонн всё-таки звучали внушительно.

Я уже знал, насколько это обманчиво.

— А задание? — спросил Жданов.

— Как такового, планового задания у нас нет. Обком в лице товарища Полякова просил довести суточные выпуск до двухсот.

Поляков кивнул.

— Всё так, Андрей Александрович.

— Значит, вы сейчас на двадцати процентах? — взгляд Жданова потяжелел. — Мало. Почему?

В голове его слышалось усталое раздражение.

— Потому что производство разбросано по всему городу. Шестьдесят установок — это шестьдесят отдельных проблем. Сырьё, транспорт, люди, ремонт. На каждой площадке своё оборудование, всегда что-то где-то требует внимания. Где-то автоклавы, где-то чаны, где-то приходится привозить готовый гидролизат. В военное время такая распределённая сеть гораздо устойчивее к выходу из строя отдельных её частей, но и наращивать выпуск по стандартным регламентам не удаётся.

— Но сорок тонн вы получаете?

— Получаем, товарищ Жданов.

— Значит, можете получить восемьдесят, не так ли?

— Можем, Андрей Александрович. Для этого надо удвоить число установок. Задача трудная, но не невыполнимая. Мы запускаем новые мощности практически каждый день.

— А двести? Двести тонн сможете, товарищ Шереметьев?