Я перебиваю его, не желая слушать дальше. Странно слышать, как теперь он утверждает, будто ему всё равно, хотя тогда он был в такой ярости.

— Пожалуйста, хватит. У меня никогда больше не будет никаких отношений с Максом. Сейчас не время всё это обсуждать. Тебе нужно отдохнуть.

Последнее, о чём я хочу, чтобы отец думал перед операцией, — это о том, как сильно он разозлился, узнав, что его дочь спит с молодым пилотом из команды-соперника.

— Хорошо. Я верю в тебя, Лили. Ты вдохновишь всю команду. Прошу тебя. Скажи, что согласна. Мне будет гораздо спокойнее перед операцией. Сообщи команде, что со мной всё в порядке и я вернусь, как только позволит здоровье. Они должны услышать эту новость от тебя, моей единственной дочери.

Мысль о том, что мне придётся несколько недель — а возможно, и месяцев — быть начальницей Макса, кажется худшей из всех, что приходили мне в голову за последнее время. Но спорить с папой, когда он лежит на больничной койке, практически невозможно. К тому же у меня всё равно нет других занятий — я ведь безработная.

— Но, Лили, ещё кое-что. Ещё одна просьба.

Не уверена, что хочу выслушивать новые пожелания.

— Да?

— Никакого твитинга.

Я хмурюсь, не понимая, о чём он.

— Что?..

— Твитов, — перебивает он, медленно взмахнув рукой. — Не пиши ничего о команде в Твиттере. И вообще ничего не публикуй — или как там называется то, чем ты занимаешься в этих чёртовых социальных сетях. Не повторяй историю, которая произошла с тобой в игровой компании.

Он один из немногих людей на планете, которым не приходится беспокоиться о социальных сетях: у него для этого нанята первоклассная команда специалистов. Сказать, что я ему завидую, — ничего не сказать.

— Папа, конечно, нет. Ни за что.

После скандала в игровой компании я удалила все свои аккаунты в социальных сетях и совершенно не тороплюсь возвращаться туда, не говоря уже о том, чтобы писать о Formula World. Одна только мысль о том, что придётся общаться с парнями, которые живут в маминых подвалах и считают, будто разбираются в автоспорте лучше меня, вызывает у меня приступ отвращения.

— Серьёзно. Не волнуйся. С социальными сетями покончено.

Папа кивает с облегчением. Доктор Патель громко прочищает горло, и я слегка вздрагиваю. Я совсем забыла, что в палате находятся врач и медсестра: просьба отца настолько меня ошеломила.

— Как у нас дела? Готовы к операции? — спрашивает доктор.

Я смотрю на него, потом на отца и наконец вспоминаю, что пора закрыть рот.

Папа тянется к моей руке.

— Пожалуйста, скажи «да», kamari mou («моя гордость»).

— Хорошо. — Я медленно киваю. — Да. Только до тех пор, пока ты не поправишься.

Он слабо улыбается, а затем снова начинает кашлять. Глаза наполняются новыми слезами, и я осторожно наклоняюсь над отцом, нежно обнимая его.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Всё будет хорошо.

Иначе и быть не может. Что я буду делать без него?

— Я тоже тебя люблю, Лили.

Доктор Патель и медсёстры подходят к кровати, давая мне понять, что пора встать и освободить им дорогу, чтобы они могли вывезти отца из палаты. Я так и делаю, вытирая слёзы.

— А теперь отправляйся на трассу, — говорит папа, выдавливая из себя слабую улыбку.

Доктор и одна из медсестёр выкатывают его из палаты. Тут же появляется ещё одна медсестра — пожилая женщина с иссиня-чёрными волосами.

— Он в надёжных руках, — говорит она.

— Спасибо. Сколько продлится операция?

— Два-три часа. Мы позвоним вам, когда всё закончится, и сообщим, когда вы сможете его навестить. Сегодня я бы не рассчитывала увидеть его: скорее всего, после операции его переведут в отделение интенсивной терапии. Вероятнее всего, вы сможете навестить его завтра утром.

От мысли, что я не увижу отца до завтрашнего дня, а если операция пройдёт неудачно — возможно, больше никогда, — у меня перехватывает дыхание. Медсестра говорит, что я могу остаться в палате и немного прийти в себя.

— Хотите, я вас обниму, дорогая? Кажется, вам это сейчас не помешало бы, — предлагает она.

— Нет, — выпаливаю я и тут же чувствую себя ужасно, как всегда. В этом мире есть совсем немного людей, к которым мне приятно прикасаться, и незнакомцы в их число не входят.

Мой бывший психотерапевт утверждал, что у меня социальная тревожность, а ещё на меня повлияла эмоционально холодная мать, которая никогда не проявляла физической нежности. А может, всё дело в том, что в подростковом возрасте я стеснялась своей внешности: я росла обычной девочкой среди богатых, заносчивых девушек, обожавших бурно выражать свои чувства. Хотя все эти комплексы давно позади, мне до сих пор неприятны прикосновения незнакомцев.

— Простите. Пожалуйста, не обижайтесь. Я ценю ваше предложение, но я не из тех, кто любит обниматься.

Она улыбается и выходит из палаты, оставляя меня одну.

Я опускаюсь на стул и обхватываю голову руками. Колено подпрыгивает вверх-вниз, как всегда, когда я нервничаю. Всё происходит слишком быстро, мне такое совершенно не по душе. Я привыкла всё тщательно планировать, терпеть не могу сюрпризы и предпочитаю знать обо всём заранее. Будь моя воля, я бы осталась в больнице до тех пор, пока не смогла бы навестить папу, а потом провела бы совещание с заводской гоночной командой в его корпоративном офисе в Нью-Йорке.

Я достаю телефон и пишу маме. Они с отцом живут отдельно, потому что их отношения, по её собственному выражению, «сложные», но она наверняка будет переживать. Врач сказал, что уже связался с ней.

Она называет себя «инфлюенсером, пропагандирующим позитивное отношение к возрасту». Что бы это ни значило. Я знаю лишь, что у неё почти столько же подписчиков в Instagram, сколько у гоночной команды отца, а ещё она обожает позировать в воздушных полупрозрачных нарядах, собирающих сотни тысяч лайков и заставляющих Стиви Никс позавидовать.

Не дождавшись немедленного ответа, я с трудом поднимаюсь на ноги. Ждать больше некогда. Мне нужно прямо сейчас ехать на трассу и сдержать обещание, данное папе. Даже если всё это будет сущим кошмаром.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

МАКС

— Спокойно, Макс. Спокойно. Внутри есть место, но будет тесновато. — Голос Джека в наушнике — единственное, о чём я сейчас думаю. Кажется, тело и разум сами знают, что делать: побеждать.

В начале четвёртого поворота я смещаю болид вправо, обходя Мориситу. Он мой главный соперник, отличный пилот, но, к сожалению для него, оставил мне достаточно места, чтобы я смог обогнать его на вираже.

— У тебя получается, Макс! Получается! — В голосе Джека слышится неподдельное воодушевление.

— Расплата, — рычу я.

Морисита обошёл меня сразу после первого пит-стопа и с тех пор удерживал лидерство, хотя я стартовал с поул-позиции. Теперь я вырываю победу из лап поражения и на прямой выхожу вперёд, оставляя соперника позади.

— Ещё один круг. Ты справишься, Макс. — В голосе Джека всё ещё чувствуется напряжение, но теперь к нему примешивается явная радость.

Краем глаза я замечаю, как Морисита слегка съезжает с трассы и срезает шикану, позволяя мне увеличить отрыв. Даже сквозь рёв двигателя я слышу, как ревут трибуны. Нет ничего лучше одобрения болельщиков — именно оно одна из причин, по которым я до сих пор остаюсь в этом спорте.

— Теперь ты опережаешь его на два корпуса, отрыв — двадцать метров. Доводи дело до победы, Беккер.

Я чувствую знакомое покалывание в паху — верный признак того, что я выиграю гонку. Для надёжности ещё сильнее жму на газ, и тут раздаётся громкий хлопок.

— Что происходит? — кричу я в микрофон гарнитуры.

Скорость болида падает с двухсот миль в час до ста восьмидесяти. Я вдавливаю педаль газа в пол, но машина не реагирует. Джек в наушнике буквально сходит с ума.

Сто шестьдесят. Сто пятьдесят. Сто двадцать.

— Какого чёрта?! — ору я.

— Принимай вправо! Принимай вправо! Проблема с двигателем. Мы видим! — Джек и команда из боксов следят за работой всех внутренних систем моего болида. Ребята стонут и кричат, когда Морисита проносится мимо меня.