— Нет, я попробую добраться до финиша.

— Макс, съезжай с трассы! Повторяю, съезжай! Это опасно!

Чёрт возьми, нет. Если мне каким-то чудом удастся докатиться до финишной черты, гонка будет засчитана как завершённая. Возможно, даже получится урвать одно-два очка. Если же я остановлюсь, мне засчитают сход с дистанции.

Раздаётся ещё один хлопок, и из болида вырывается струйка дыма.

Scheisse (с немнецкого«чёрт»). Shit (с анг.«дерьмо»). Merda (с исп.«чёрт»). Не хватает языков, чтобы выругаться на всех сразу.

До финиша осталось проехать всего половину круга, но я уже понимаю, что не доберусь. Один болид за другим проносится мимо, а я с силой бью ладонью по рулю, направляя машину на гравийную обочину.

Толпа теперь беснуется ещё сильнее, но совсем не по той причине, по которой мне хотелось бы. Как и я, болельщики расстроены: я, лучший пилот чемпионата и главный претендент на титул, получил жирный, огромный сход в такой важной гонке в Майами.

Я выбираюсь из болида, пока мои соперники пролетают мимо всего в нескольких сотнях ярдов от меня со скоростью сто пятьдесят миль в час.

Вцепившись в край машины, я впиваюсь пальцами в стеклопластик. С трудом подтягиваюсь и выбираюсь наружу, пытаясь нащупать ногами твёрдую опору. Подошвы ботинок хрустят по гравию. Я отхожу на шаг и смотрю на болид.

Передняя часть уже окутана дымом, и, скорее всего, скоро её охватит пламя.

Воздух пропитан запахом горелого пластика и металла. Мне хочется плюнуть на болид.

Du Hurensohn («сукин сын»). Ты сукин сын.

Другие пилоты сейчас устроили бы целое драматичное представление, демонстрируя своё разочарование, но только не я. Я даже не снимаю шлем, пока плетусь обратно в боксы, совершая свой позорный путь.

Но внутри меня всё кипит. Я просто теряю самообладание.

Добравшись до боксов, я снимаю шлем. Из динамиков громкоговорителя доносится голос комментатора: «Вынужден сойти с дистанции, когда победа была уже практически в кармане». Мне хочется что-нибудь разбить, но я держу эмоции в себе. Вместо этого так сильно стискиваю зубы, что начинаю чувствовать боль в носовых пазухах.

Стоит такая жара, что я едва ощущаю воздух на лице, залитом потом. Не обращая внимания ни на остальных членов команды, ни на нескольких VIP-гостей в боксах, я направляюсь прямиком к Джеку и отвожу его в сторону.

— Какого чёрта?

Долговязый австралийский инженер качает головой.

— Знаю. Знаю. Двигатель накрылся, приятель. Просто чудовищное невезение. Мы во всём разберёмся.

— У Эстебана были проблемы с машиной? — спрашиваю я. Мой младший напарник — парень надёжный, добрый и, что самое главное, не замешанный ни в каких скандалах — невероятно хорошо показывает себя в первый год выступлений в Formula World.

Джек качает головой.

— Только у тебя. Инженеры уже разбираются. Мне очень жаль, Макс.

Он достаточно давно меня знает и понимает, что сейчас я не хочу выслушивать целую лавину вопросов. Мы работаем вместе уже семь лет, то вместе, то порознь, выступая то соперниками, то в одной команде. Это уже вторая команда, в которой мы оказались вместе, и первый год, когда он работает моим инженером.

Я прислоняюсь к стене и провожу рукой по волосам, влажным от пота. Мне хочется что-нибудь разбить, но я никогда не опущусь до публичной демонстрации своих эмоций.

— Ты не видел Лукаса? — спрашиваю я Джека.

— Сейчас найду.

Джек отходит и, перекрывая рёв толпы, кричит остальным членам команды:

— Кто-нибудь видел Сильву?

Я жадно выпиваю, кажется, целый галлон воды, когда ко мне подбегает мой ассистент Лукас.

— Чёрт возьми, — произносит он. — Ты в порядке?

— Да чёрт его знает. — Я качаю головой.

— Пойдём. Поговорим.

Он кладёт руку мне на плечо, и мы направляемся в отдельную комнату. Я уже чувствую, как постепенно успокаиваюсь.

В отличие от ассистентов других пилотов, которые в основном таскают за ними воду и шлемы, Лукас для меня — буквально всё. Он начинал как мой физиотерапевт, когда я только пришёл в гонки, будучи новичком, но вскоре стал моей правой рукой. У него есть диплом и опыт в области физиотерапии и медицинских наук, а до прихода в Formula World он работал со сборной Бразилии по лёгкой атлетике. И самое главное — он следит за тем, чтобы я был в отличной форме как физически, так и психологически.

Он также мой лучший друг.

Лукас отвечает за всё: от моего распорядка дня и питания до организации поездок. Чёрт, у нас даже одинаковые татуировки со словом Loyalty («верность»), нанесённым на родных языках, на правых бицепсах. Некоторые таблоиды строили догадки, будто мы геи. Но это не так — мы скорее братья-близнецы, хотя он бразилец и на пять лет старше меня.

Мы плюхаемся на два жёстких пластиковых стула.

— Такое ощущение, будто двигатель просто выдохся. Не понимаю, — говорю я ему.

Он хмыкает, и я рассказываю, что произошло на трассе. Именно это Лукас умеет лучше всего — слушать. Он задаёт несколько вопросов о двигателе, а затем спрашивает:

— А как твоё плечо? Всё в порядке?

— Да, никаких проблем. — Я замолкаю, а потом выдаю целую тираду ругательств на немецком.

Лукас приподнимает бровь.

— Ничего себе. Никогда не видел, чтобы ты так эмоционально реагировал на сход с дистанции.

Я хмуро смотрю на него.

— Неправда.

— Похоже, дело не только в этом.

Я так жадно пью воду, что струйка стекает по подбородку. Вытерев лицо, я вздыхаю.

— Сейчас я не готов к сеансу психотерапии, приятель.

— Я просто говорю, что ты слишком остро всё воспринимаешь. Знаю, как сильно ты хочешь победить, но что-то подсказывает мне, что расстроен ты совсем по другой причине.

Лукас знает меня слишком хорошо.

— И это совершенно не связано с тем, что мы в Майами, а именно здесь…

— Ни в коем случае. — Я качаю головой. — Пойду в душ. Увидимся через несколько минут в комнате для разбора гонки.

Я вижу, что он не верит моему ответу. От него ничего не скроешь. Кроме родителей, он самый близкий мне человек на свете.

— Приготовлю тебе восстанавливающий напиток, — говорит он, с трудом поднимаясь на ноги.

— Спасибо, буду благодарен.

Мы стукаемся кулаками. Единственный плюс во всей этой ситуации — я могу принять душ, не отвлекаясь на послегоночную пресс-конференцию. После такого грандиозного провала на последнем круге мне всё равно придётся дать несколько интервью, но хотя бы буду чистым.

Мы выходим через заднюю дверь боксов и направляемся к Recharge Station команды Онассис — огромному мобильному комплексу, построенному из экологически чистой австрийской древесины. По дороге меня перехватывает репортёрша из одной немецкой газеты.

— Макс, что произошло на трассе?

Хотя мне хочется на неё накричать, я никогда не проявлял агрессии или враждебности по отношению к прессе. Это не в моём стиле. Даже когда я был моложе и вёл себя совершенно неуправляемо, выступая в одной команде с Данте Аннунциатой — таким же оторвой, пока не женился.

Мы с Лукасом останавливаемся и смотрим на журналистку средних лет, которая прекрасно разбирается в автоспорте. Она уже много лет освещает события Formula World.

— Я шёл к победе, но что-то пошло не так, — отвечаю я по-немецки. — Я потерял мощность, а команда — очки. Вот и всё.

— Спасибо за вопросы, — вежливо произносит Лукас. — Простите, но нам пора идти.

Его задача — ограждать меня от любых отвлекающих факторов в гоночные уик-энды, в том числе от назойливых журналистов.

Несмотря на то что она продолжает засыпать меня вопросами, я замолкаю, и мы направляемся внутрь мобильного комплекса, куда представителям прессы вход запрещён. Там наши с Лукасом пути расходятся: он идёт на кухню, а я — в свою комнату. Там я смогу принять душ и спокойно кипеть от злости.

Я машу женщине за стойкой у входа — здесь члены команды могут взять перекус, напитки и столь необходимый эспрессо. Она нажимает кнопку, открывая мне проход через дверь с тройным замком, и я прохожу в заднюю часть здания.