Выдохнув, я возвращаюсь к печенью и ложкой выкладываю тесто на противень, продолжая слушать трансляцию. Отправляю противень в духовку и ставлю таймер на двенадцать минут.
Воздух наполняется ароматом ванили и сахара, но я никак не могу выбросить из головы образ папы. Когда я сказала ему, что в этом году не смогу приехать, в его глазах промелькнула грусть, однако, к счастью, он не стал спрашивать почему. Возможно, догадался сам. А может, решил, что всего через месяц после громкого увольнения я просто не готова к такому многолюдному мероприятию. Ведь меня выставили за дверь с должности руководителя отдела кадров — простите, «директора по работе с персоналом» — в одной новой, невероятно популярной технологической компании.
Но была и ещё одна причина. Я не хотела встречаться с Максом. Конечно, за эти годы мы иногда пересекались на гонках, но тогда он всегда выступал за другую команду, поэтому избежать долгих разговоров было нетрудно. А теперь он гонщик команды моего отца, и это уже совсем другая история.
В конце концов мы бы столкнулись у бара и неловко пытались поддерживать беседу или встретились бы у буфета в столовой, задавая друг другу вопросы поверх тарелок с курицей. А ещё хуже — мне пришлось бы позировать рядом с ним для командного фотографа. От одной мысли о том, что он окажется так близко, меня бросает в пот с головы до ног.
Первая партия печенья готова. Я перекладываю его на решётку и отправляю в духовку следующий противень. Одним ухом продолжаю слушать гонку, пока убираюсь на кухне, а когда готова вторая партия, с головой ухожу в наведение порядка в холодильнике.
Интересно, что сказал бы комментатор, если бы сейчас ему пришлось вести репортаж о моей жизни.
«Опозоренная бывшая руководительница популярной компании, выпускающей видеоигры о гонках, проводит невероятно насыщенное воскресенье: наводит порядок в холодильнике жарким днём. Большинство женщин вроде неё в это время отправились бы на бранч в модное заведение Нью-Йорка или отдыхали бы в Альпах. Но только не Лили Она́ссис. Она одиночка, которая предпочитает печенье сумкам Coach, а кроссовки — Saint Laurent. И только взгляните на её наряд! Ей даже не хватило желания переодеться: так и ходит в легинсах для йоги и футболке, заляпанной кофе. Столько денег, привилегий и возможностей — а она выбирает жизнь серой мышки. Лили Онассис уже много лет ведёт крайне закрытый образ жизни, с тех самых пор, как поползли слухи о её романе со звездой Formula World Максом Беккером. Тогда он выступал за команду-соперников…»
Проходит час. Я то оттираю липкую жижу, оставшуюся в ящике для овощей и фруктов от гнилого персика, то выбрасываю пенопластовый контейнер из-под еды на вынос, которому уже пара недель, и время от времени поглядываю на трансляцию. Макс по-прежнему лидирует, и, похоже, победа у него в кармане. Чутьё папы на талантливых гонщиков, которых можно переманить из конкурирующих команд, снова его не подвело.
Звонок мобильного вырывает меня из задумчивости. Я босиком иду в гостиную, где телефон лежит на журнальном столике.
На экране высвечивается имя Адама Маклина.
Странно. Это помощник моего отца. Наверняка он сейчас на гонке вместе с ним.
— Привет, Адам. Что случилось? — быстро спрашиваю я.
— Лили, только не паникуй. У меня плохие новости. Мы отправим за тобой водителя.
— Что? Зачем? Что происходит? — Я прижимаю свободную руку к горлу, словно пытаюсь удержать сердце, которое будто застряло там вместо того, чтобы биться в груди.
Когда кто-то просит тебя не паниковать, это буквально единственное, что ты можешь сделать.
— Дело в твоём отце. Во время гонки он потерял сознание прямо в боксах. Сейчас его везут в больницу. Нам нужно, чтобы ты как можно скорее приехала туда.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ЛИЛИ
Чуть больше часа спустя я вбегаю в огромную больницу в центре Майами. Мне хватило сообразительности умыться, собрать волосы в небрежный пучок и переодеться: вместо грязной одежды я надела синее платье на тонких бретелях и кроссовки. Но принять душ так и не успела.
В холле меня встречает врач в белом халате. У него добрые глаза и мягкая улыбка, но брови озабоченно сведены. В свете люминесцентных ламп я замечаю, как на его лбу выступили капельки пота. Я пытаюсь объяснить, кто я и зачем пришла, но слова путаются и вылетают изо рта бессвязным потоком.
— Что случилось? Папа! Как он? — Я задыхаюсь от тревоги и страха.
С моим отцом никогда прежде ничего подобного не случалось. Скорее наоборот: даже в свои шестьдесят три он выглядит крепким и сильным, почти неуязвимым.
— Я доктор Михир Патель. Рад познакомиться с вами, мисс Она́ссис. Очень жаль, что наша встреча происходит при таких обстоятельствах, но во время гонки у вашего отца случился сердечный приступ.
— Что? Нет! — Я прижимаю ладони ко лбу.
— Сейчас его состояние стабильно. Мы дали ему препараты для разжижения крови и нитроглицерин, чтобы улучшить кровоток и снизить нагрузку на сердце. Также вводим тромболитические препараты — так называемые растворители тромбов. Мы хотим приступить к ангиопластике, но ваш отец настоял на том, чтобы увидеться с вами до операции. Мы также связались с вашей матерью.
— Операции? — Кажется, я способна только выкрикивать односложные вопросы.
— Ангиопластика — распространённая процедура. Она позволяет нам осмотреть артерии изнутри и обнаружить место закупорки. Когда мы его найдём, то установим стент…
Доктор Патель ещё несколько минут что-то объясняет, пока я пытаюсь удержаться на ногах, опираясь о стену. У моего отца случился сердечный приступ? Но ведь он бегает, делает растяжку, а маме даже удалось уговорить его раз в неделю пить смузи из кейла. И где моя мама? Я никак не могу уследить за ней. Чёрт возьми, папа и сам едва справляется с этим, хотя они женаты уже больше тридцати лет.
— Мне нужно его увидеть, — выпаливаю я.
— Конечно. Сейчас его состояние стабильно.
Доктор жестом приглашает меня следовать за ним. Я молчу, пока мы поднимаемся на лифте, а затем идём по длинному стерильному коридору, залитому ярким, зловещим светом люминесцентных ламп. Перед тем как открыть дверь, он останавливается.
— Мы хотели бы как можно скорее перевести его в операционную.
Я протискиваюсь мимо врача. На больничной койке лежит мой широкоплечий, крепкий отец. Только сейчас он совсем не выглядит таким сильным. Кожа у него пугающего серого оттенка, а глаза закрыты.
— Папа, — всхлипываю я, бросаясь к его кровати.
Я беру его руку в свою и чувствую, какая она холодная и влажная. Грудь отца тяжело вздымается и опускается. На лице застыло выражение боли. Трубка в носу закреплена пластырем на щеках, к рукам прикреплены провода, а аппараты издают непрерывные сигналы. Я слышу, как вся система отслеживает его жизненные показатели, и тихое мерное капанье из капельницы. Дыхание у него медленное и поверхностное.
Я слышу и собственное сердце, бешено колотящееся в груди.
Отец открывает глаза.
— Kamari mou, — тихо произносит он.
Так он называет меня всегда. Это греческое выражение означает «моя гордость», и никогда прежде эти слова не заставляли меня рыдать так сильно, как сейчас.
Он произносит длинную фразу по-гречески — я не понимаю ни слова. Несмотря на то что он жил в самых разных странах мира и много лет был женат на моей американской матери, в минуты стресса или душевного потрясения он всегда возвращается к родному языку. Он так и не удосужился научить меня греческому, вместо этого во время учёбы в школе-интернате в Новой Англии настаивал, чтобы я изучала китайский и испанский.
Я осторожно присаживаюсь на край его кровати и обхватываю большую отцовскую ладонь обеими своими руками.
— Что случилось? Как ты себя чувствуешь?
— С этой чёртовой кислородной маской вроде получше. Я был в боксах, смотрел десятый круг, а потом потерял сознание. Следующее, что помню, — я уже в машине скорой помощи. Видимо, Джек нашёл меня на полу. Почти ничего не помню. Только пришёл в себя, когда меня уже везли сюда, в больницу.
