— Напиши мне сразу, как доберёшься до Остина.
— Обязательно. С нетерпением жду встречи. Слишком давно не виделись.
Она прощается со мной по-французски, и я завершаю звонок.
В дверь стучат, и я испуганно поднимаю голову. Господи, я не сплю всего час, а на меня уже столько всего навалилось.
Наверное, это Адам или коридорный, пришедший забрать все вещи, включая багаж отца. Остановиться в этом номере было ужасной идеей, и не только из-за вчерашнего нашествия папарацци. Матрас оказался слишком жёстким, а подушка — какой-то невероятно огромной. Лучше бы я поехала домой. Там я могла бы объесться печеньем и приготовить себе любимый кофе.
Вместо этого я спешу посмотреть, кто так настойчиво колотит в дверь.
— Кто там? — кричу я.
— Лили, милая? — раздаётся женский голос. — Ау-у-у!
Распахнув дверь, я вижу маму — как всегда, ослепительно красивую. И при этом совершенно непринуждённую. Её стиль лучше всего описывает выражение «прибрежная бабушка»: струящиеся льняные и хлопковые ткани, массивные украшения и лёгкий богемный оттенок.
На ней комбинезон цвета слоновой кости, а на шее — бирюзовый камень размером с мяч для гольфа. В ухоженных руках она держит чашку кофе. Не говоря ни слова и даже не обняв меня, мама проходит внутрь.
— Мамуля. Доброе утро.
В моём голосе звучит лёгкая ирония, потому что мама — та ещё загадка. Никогда не знаешь, что она выкинет и где объявится в следующий раз. Сегодня вот в моём гостиничном номере. А завтра? Кто знает. При всех своих недостатках я люблю её всем сердцем. И всё же порой она бывает невыносимой.
— Привет, дорогая. Знаешь, этот оттенок брюнетки тебе гораздо больше идёт. Волосы выглядят такими живыми. Словно полированный красный махагони.
— Я уже два дня не мыла голову.
Мама останавливается и окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы. Такое ощущение, будто с нашей последней встречи прошло не три недели, а всего три минуты.
— Хм, — наконец произносит она.
Я протягиваю руку:
— Спасибо за кофе.
— Это не тебе.
Она делает глоток, а я раздражённо стону.
— Ну ма-а-ам!
— Ладно. Но вообще-то ты могла заказать кофе в номер.
Если бы я так поступила, пришлось бы рисковать новой встречей с папарацци. Мама протягивает мне чашку.
— Фу. Что это такое?
— Мой кофе с грибом чага. Представляешь, его продают даже в холле этого отеля? Как прогрессивно!
Я возвращаю ей чашку, испытывая лишь лёгкое отвращение: мама вечно пробует что-нибудь новенькое.
— Ты могла хотя бы позвонить. Или написать. Предупредить, что собираешься приехать. Я уже собиралась в больницу к папе, а потом мне нужно лететь в Техас.
Она пренебрежительно отмахивается.
— Я всего лишь была в Северной Каролине. Не составило труда прервать йога-ретрит и сесть на ближайший самолёт.
— Откуда ты знала, где я?
Она пожимает плечом.
— Я знала, что твой отец остановился в этом отеле, а Адам сказал, что ты тоже провела здесь ночь. Я пыталась дозвониться, но ты не ответила.
— Откуда ты знала, что папа остановился именно в этом отеле?
Мамуля зевает.
— Я навещала его в начале недели. Он позвонил, сказал, что ему одиноко. Вот я и осталась у него на ночь.
Мама заглядывает в спальню.
— Надеюсь, горничные хотя бы поменяли постельное бельё.
Я не скрываю гримасу, заметив её лукавую улыбочку.
Их с папой отношения… странные. Такими они были всю мою жизнь. Наверное, именно поэтому я всегда с опаской относилась к мысли о серьёзных отношениях с мужчиной. Мне совсем не хочется повторять эксцентричный, до странности открытый брак родителей. Я знаю, что у мамы была парочка интрижек, и папа, скорее всего, тоже не без греха. Некоторые родители скрывают подобное от детей. Мои — ничуть. К тому же они постоянно препираются. Но каким-то образом после каждой размолвки снова сходятся и нередко ведут себя как молодожёны. Настоящий хаос. Не представляю, чтобы сама жила в таком браке. И одержимость отца гонками ничуть не упрощает ситуацию.
— Сегодня утром я поеду с тобой навестить отца. Более того, я подумала, что могла бы остаться здесь, в Майами, и ухаживать за ним у тебя дома. Там ему будет гораздо уютнее, чем в съёмном жилье. Я уже долго разговаривала по телефону с Адамом, и мы обо всём договорились.
Я смотрю на неё, раскрыв рот от ужаса.
Мама с папой уже довольно давно то живут вместе, то порознь. Они утверждают, что любят друг друга, но им трудно находиться под одной крышей. И всё же время от времени устраивают свидания в гостиничных номерах. По крайней мере, судя по всему.
— Ты правда считаешь, что это хорошая идея?
Мамуля смотрит на меня так, словно у меня внезапно выросла третья рука, и опускается на небольшую диванную софу с гобеленовой обивкой.
— Лили, он мой муж. Ему нужен уход, и я должна о нём позаботиться. Кто ещё это сделает?
— Как скажешь, — бормочу я, прислоняясь к двери.
Я думаю о том, не станет ли мама ещё одним источником стресса для папы, но вслух этого не произношу.
— Я приехала ещё и ради тебя. Твои вчерашние сообщения произвели на меня весьма… — она шевелит пальцами в мою сторону, — тревожное впечатление.
— Естественно, я была не в себе, — фыркаю я. — Да я и сейчас не в себе. У папы случился серьёзный сердечный приступ, а он попросил меня взять на себя руководство командой. Тут поневоле начнёшь нервничать.
— Вот поэтому я и здесь. Кто-то должен заботиться об Адриане, пока ты будешь руководить командой. Что? — Мамуля хлопает огромными голубыми глазами, обрамлёнными пушистыми накладными ресницами. — Не смотри на меня так.
Она из тех людей, которые каким-то чудом могут выпить чашку коричневой жидкости в светлой одежде и не пролить ни капли. Я же умудрилась посадить свежее пятно зелёной зубной пасты на платье. То самое, в котором ходила вчера. Надо было вчера вечером поехать домой. И уж точно не стоило ужинать с Максом. Возможно, прислушайся я к интуиции, спала бы сейчас в собственной постели, а не ворочалась всю ночь, думая о папе… и Максе. Ещё пару часов я корила себя за то, что сорвалась на фотографов. Не терпится увидеть, как это преподнесут на шестой странице New York Post.
Господи, Макс. Я вспоминаю его пронзительный взгляд, будто заглядывавший мне вчера вечером прямо в душу, и по телу пробегает приятная дрожь. Я нервно откашливаюсь.
— Я переживаю за папу. И не уверена, что подхожу на роль руководителя команды.
— Ой, брось. Да что тут сложного? Парни знают, что делать. Тебе нужно лишь появляться на гонках, давать интервью, стоять с наушниками на голове и пялиться в мониторы. По-моему, у тебя даже слишком высокая квалификация для этой работы.
Мама всегда пренебрежительно относилась к автоспорту. Наверное, потому, что именно он отнимал у папы всё внимание, которое тот мог бы уделять ей.
Я ничего не отвечаю, погрузившись в свои мысли. И тут меня снова осеняет: вчера вечером, в своём растерянном и эмоционально нестабильном состоянии, я едва не поцеловала Макса.
— Лили? Что такое? Почему у тебя такой вид, будто тебя лишили Рождества? Не переживай за отца. С ним всё будет хорошо. Мы поговорим с врачом. И даже не вздумай страдать синдромом самозванца из-за того, что тебе предстоит руководить командой. Ты же знаешь, половина этих глупцов-мужчин из команды с радостью поменялась бы с тобой местами, хотя ни опыта, ни знаний у них и близко столько нет.
— Ага, — бормочу я.
— Так в чём же проблема… А-а-а. Кажется, я поняла, что тебя беспокоит.
Мамин озабоченный взгляд сменяется хитрой усмешкой.
Я бросаю на неё косой взгляд.
— Меня ничего не беспокоит. Поехали в больницу.
— Макс Беккер.
Мне трудно не выдать себя, но я справляюсь.
— Макс тут совершенно ни при чём.
— Не ври. Ты переживаешь из-за того, что придётся работать с ним.
Кроме Ань, мама была единственным человеком, которому я рассказала о Максе семь лет назад. Конечно, она слышала слухи, но только ей и Ань была известна вся правда о моих чувствах. Мама поклялась, что не станет посвящать папу во все пикантные подробности, потому что он и без того был достаточно зол из-за того немногого, что ему стало известно. Насколько я знаю, она сдержала обещание и не проронила ни слова. Ей известно всё: с чего начались наши отношения и почему мы расстались. А поскольку мы с ней очень близки — скорее похожи на сестёр, чем на мать и дочь, — она читает меня как открытую книгу.
