— Не обязательно. — Она слегка пренебрежительно качает головой, но я не собираюсь позволять ей уходить отсюда одной. Мало ли, вдруг по дороге встретятся репортёры, слишком рьяные поклонники или кто-нибудь похуже. Никогда не знаешь, чего ожидать.
Не успевает она договорить, как я уже оставляю на столе пару сотен долларов и поднимаюсь.
— Пойдём.
Голоса в лаунж-зоне у бассейна сливаются в невнятный гул. Все смотрят на нас. Я, разумеется, самый узнаваемый гонщик в этом виде спорта, а к этому времени новости о случившемся с отцом Лили наверняка уже разлетелись по новостным сайтам и гоночным блогам.
Поддавшись чисто защитному инстинкту, я кладу ладонь ей на поясницу, пока мы проходим мимо бассейна, диджея и пальм. На долю секунды она бросает на меня взгляд, но не отстраняется и ничего не говорит. Она понимает, что устраивать сцену не стоит. Как и я.
Листья пальм слегка покачиваются на лёгком ветерке — идеальная картина для идеального майамского вечера. Бледно-голубые огни бассейна отражаются на плитке, из кабан доносится тихий смех. Я стараюсь сосредоточиться на всём этом, а не на том, как тепло её спины под моей ладонью. На том, что мою руку от её обнажённой кожи отделяет лишь тонкая ткань.
Я открываю перед ней дверь, и мы входим в холл, где на нас тут же набрасываются трое мужчин с фотоаппаратами.
— Как ваш отец, Лили? — кричит репортёр.
Чёрт возьми.
Мы продолжаем идти к лифту. Я знаю, что нельзя даже смотреть папарацци в глаза, но Лили бросает на них сердитый взгляд, пока они осыпают её вопросами.
— Чёрт, надо было ехать к себе в квартиру, — бормочет она мне.
— Ещё не поздно. Я могу вызвать тебе машину.
Она качает головой и пытается решительно направиться к лифту, но репортёры не отстают.
— Мисс Онассис, можете рассказать о состоянии вашего отца? Как он себя чувствует? — Худощавый парень суёт ей телефон прямо в лицо.
— Правда ли, что теперь вы будете руководить командой?
Вспышки фотоаппаратов одна за другой ослепляют меня.
— Вы хотите таким образом заявить о роли женщин в Formula World?
Она поворачивается ко мне и тихо произносит:
— И как они вообще сюда проникли? Разве в этом отеле нет охраны?
— Хороший вопрос, — бросаю я в ответ.
Обычно отели не позволяют журналистам приближаться к нам. Впрочем, я не удивлюсь, если кто-нибудь из конкурирующей команды, коротавший здесь вечер за коктейлями, заметил нас и тайком провёл сюда парочку репортёров, чтобы выставить команду Онассис в дурном свете. Подобные грязные игры здесь не редкость.
Ещё один репортёр преграждает мне путь.
— Вы будете писать в соцсетях о каждом случае сексуальных домогательств, с которым столкнётесь?
Глаза Лили становятся холодными и стеклянными. Мне нужно немедленно вытащить её отсюда. Она ненавидит подобное. Я тоже, но внимание прессы всегда причиняло ей особую боль. Это была одна из причин, которые она назвала, когда рассталась со мной. Она не хотела жить под постоянным наблюдением.
— Каково это — иметь бывшего любовника в подчинённых?
Услышав этот вопрос, она поворачивается и прожигает репортёра взглядом. За последние семь лет мне нечасто доводилось общаться с Лили, но я всё ещё достаточно хорошо её знаю, чтобы понять: её терпение лопнуло.
— Без комментариев, — громко и отрывисто произносит она.
Журналисты приходят в неистовство: щёлкают затворами фотоаппаратов и выкрикивают всё новые вопросы. Я обхватываю Лили за плечо и тяну к лифтам. К этому времени уже появляется охрана отеля, пытаясь встать между нами и репортёрами.
Но это лишь приводит к давке, как обычно и бывает в таких ситуациях. Я обнимаю Лили и прижимаю к себе, пробираясь сквозь толпу. Один из охранников нажимает кнопку вызова лифта, другой расчищает дорогу, и, как только двери раздвигаются, мы поспешно заходим внутрь.
— Пентхаус, — отрывисто бросает она.
Я нажимаю кнопку. Это тот же этаж, где находится мой номер и расположены все люксы.
Несколько секунд журналистам ещё удаётся насладиться зрелищем, прежде чем двери закрываются. Лили тихо ругается себе под нос, а когда я поворачиваю голову, до меня доносится лёгкий аромат её шампуня с ванилью.
— Всё хорошо, — негромко говорю я. — Успокойся.
Я обнимаю Лили за плечи, и она тесно прижимается ко мне. Не стану лукавить: мне невероятно приятно, что она рядом.
С ней всё ощущается правильно — совсем не так, как с любой другой женщиной.
— Ты же знаешь, как я ненавижу, когда мне говорят успокоиться. — В её голосе столько презрения, что оно слышится почти физически.
Едва двери закрываются, она высвобождается из моих объятий и приваливается к стене лифта, прижимая ладонь ко лбу.
— Господи, я и забыла, каково это. Это одна из причин, по которым все эти годы я старалась держаться подальше от всего этого, — вздыхает она. — Не представляю, как ты столько лет с этим справляешься.
О других причинах я могу только догадываться.
— Прости. Нам следовало предусмотреть такое. В ближайшие несколько недель новости о твоём отце и о тебе будут на первых полосах спортивных изданий.
Она прищуривается.
— Разве у тебя теперь нет телохранителей?
— Обычно есть, но сегодня вечером я отпустил их. Думал, что вполне справлюсь с ужином в отеле с тобой, а потом спокойно вернусь к себе. Как выяснилось, ошибался.
Лифт останавливается, и двери разъезжаются. Она стремительно выходит, даже не дожидаясь меня. Я ускоряю шаг, чтобы не отставать.
— Нам стоит подумать об охране для тебя, — говорю я, когда мы останавливаемся у двери в дальнем конце коридора.
Она держит ключ-карту на весу. Лицо осунулось и побледнело. Столкновение с папарацци и впрямь сильно её потрясло. Для меня подобное давно стало привычным делом, но только в такие моменты я осознаю, насколько всё это абсурдно и как сильно действует на нервы.
— Да. Это лишь один из множества пунктов в моём списке дел, — отвечает она слегка дрожащим голосом.
Только теперь я замечаю, что у неё трясутся руки — настолько сильно, что ей едва удаётся вставить ключ-карту в считыватель. Я осторожно забираю её у Лили и сам вставляю в щель, открывая дверь. Больше всего на свете мне хочется обнять её и сказать, что всё будет хорошо.
Но я знаю, что именно этого она меньше всего хочет. Да и для меня это стало бы настоящей катастрофой.
Она не любит объятий, а ещё больше ненавидит, когда кто-то ставит под сомнение её способности. Если я попытаюсь её успокоить, она решит, что я не верю в то, что она сможет справиться с этой ситуацией — или руководить командой.
И, честно говоря, она будет права. Я не уверен, что ей по силам ни то ни другое. Не потому, что ей не хватает ума или компетентности. Просто Formula World — это в значительной степени мужской клуб, а давление со стороны прессы не ослабевает ни на минуту.
Её ореховые глаза встречаются с моими, и она заходит внутрь.
— Ладно, через день-другой мы ещё обсудим проблему с двигателем. Я разошлю несколько писем. Мне нужно здесь во всём разобраться. Это был номер моего отца, и его помощник должен был прислать мне кучу информации, которую мне предстоит изучить сегодня вечером. У меня целая гора дел, которыми нужно заняться. Надеюсь, к завтрашнему дню я уже буду в курсе всего происходящего.
Она тараторит — как всегда, когда нервничает. Господи, если бы я только мог всё это уладить за неё. Но не могу. Ни сейчас, ни, возможно, никогда. Я не могу снова позволить себе эмоционально привязаться к ней: это может меня сломать. После того, что между нами произошло, я не могу полностью ей доверять. Не могу доверить ей своё сердце.
Вернув ей ключ-карту, я провожу пальцами по волосам и бросаю взгляд в конец коридора, надеясь, что отель не позволит журналистам подняться на этот этаж.
— Послушай, новости о тебе и твоём отце на этой неделе попадут во все газеты и наделают много шума. Возможно, шумиха продлится пару недель. Ты давно не была связана с автоспортом, поэтому не представляешь, насколько всё запущено с папарацци, блогерами и любителями снимать видео. А уж о создателях контента для TikTok я вообще молчу.
