Иви тихонько ахает.

— Должность генерального директора?

Я киваю, чувствуя себя опустошённым и ошеломлённым.

— Милый мой, — шепчет она.

— Не могу радоваться этому. Так неправильно. — Я с трудом сдерживаю слёзы.

— Ты имеешь право чувствовать всё, что чувствуешь.

Что мне ей сказать? Что теперь назначение генеральным директором кажется не таким уж важным? Что смерть и кладбища заставляют меня осознать, насколько хрупка жизнь? Что всё это помогает понять, чего мне не хватало все эти годы?

Я притягиваю её к себе и увлекаю на кровать, жадно целуя. По понятным причинам с той первой ночи мы больше не занимались сексом. Но сегодня всё иначе. Всю эту неделю она была рядом, проявляла терпение и нежность. Даже забывала о себе, хотя я понимаю, как тяжело ей самой пришлось из-за всего, что связано с её родителями. Ведь она приехала сюда притворяться, а всё обернулось настоящими чувствами.

— Иви, — шепчу я.

Она обхватывает моё лицо ладонями, и меня пробирает приятная дрожь.

— Алекс?

— Ты мне нужна. Прямо сейчас.

Всю неделю моё сердце было сжато в кулак где-то посреди груди. Но когда я медленно снимаю с Иви рубашку и целую нежную кожу, когда обхватываю губами её сосок, этот кулак постепенно разжимается.

Провожу языком по её животу и стягиваю с неё трусики — напряжение отпускает плечи. Когда пробую её на вкус, когда она запускает пальцы в мои волосы, тяжесть на груди начинает отступать.

Я хочу раствориться в ней, забыть обо всём на свете. И именно это собираюсь делать до самого утра.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ИВИ

Я не стану говорить Алексу, но рада, что сегодня мы возвращаемся в Атланту.

Кажется, будто мы отсутствовали целую вечность. Взяв сумочку, я в последний раз окидываю взглядом эту прекрасную комнату. Я навсегда запомню эту кровать, утренний свет, пробивающийся сквозь занавески, картины с цветами.

Алекс внизу, загружает наши чемоданы в внедорожник. Мы договорились встретиться на кухне, чтобы попрощаться с его родителями и сестрой. Пора возвращаться к реальности. Надеюсь, скоро мне удастся объяснить ему, что я чувствую. Конечно, я не стану признаваться ему в любви. Это было бы слишком серьёзно.

Наверное, лучше подождать неделю-другую — дать ему съездить в первую деловую поездку после смерти бабули и вернуться к привычной жизни. Я помню, как после смерти родителей две недели, последовавшие за похоронами, стали для меня самыми тяжёлыми. Я словно ходила во сне, не в силах принимать какие-либо решения. Даже представить не могу, как Алекс собирается заниматься делами компании в своём нынешнем состоянии.

Я спускаюсь по лестнице, прохожу мимо детских фотографий Алекса на стене, снимков с выпускного бала и тех, где он с гордостью позирует рядом со своим мотоциклом.

На первом этаже я сворачиваю за угол, прохожу через небольшую семейную гостиную и быстрым шагом выхожу в холл. Там Алекс и его родители. К моему огорчению, Бо и Роуз тоже здесь. Они словно сошли со страниц журнала Southern Living. Не знала, что кто-то младше восьмидесяти вообще носит одежду из ткани сирсакер, но, как выясняется, ещё как носит. На Боу голубой костюм из сирсакера, а на Роуз — розовое платье из такой же ткани и широкополая соломенная шляпа.

— Доброе утро всем! — весело щебечу я. — Роуз, мне очень нравится твоя шляпа.

— Спасибо. Сегодня мы едем по антикварным лавкам. Там тратим кучу денег на старинные сокровища. Сомневаюсь, что тебе доводилось этим заниматься.

Она презрительно усмехается. Я в ужасе оглядываюсь по сторонам, надеясь, что кто-нибудь вмешается.

— Роуз, пожалуйста, — напряжённо произносит Алекс.

Что ж, прощание с семьёй идёт совсем не так, как я планировала.

Миссис Дженкинс окидывает меня взглядом, и становится ясно: я прервала какой-то разговор.

— Алекс, хватит притворяться. Иви тебе вовсе не невеста. Ну пожалуйста!

— Мама, — низкий голос Алекса отзывается во мне вибрацией.

Что. За. Чёрт.

Я замираю, прижимаюсь спиной к стене. Все взгляды обращаются ко мне.

Я смотрю на них во все глаза, чувствуя себя совершенно униженной оттого, что они обсуждают меня.

— Ну, давайте уж расставим все точки над i. — Миссис Дженкинс небрежно взмахивает рукой. — У меня состоялся долгий разговор с Роуз, и я знаю, что мой сын заплатил тебе за то, чтобы создать впечатление, будто он стал более серьёзным и надёжным. Это отвратительно.

— Сын, ты действительно так поступил? — Мистер Дженкинс замирает с чашкой кофе в руке. Выражение его лица ничуть не встревоженное — разве что его партия в гольф отменилась.

— Роуз, откуда ты это знаешь? — В голосе Алекса слышится гнев.

Бо громко хохочет.

— От меня. Я всё слышал, Ди-Джей. Весь ваш разговор в лифте записали.

— Что? — Алекс явно не верит своим ушам.

Чёрт.

— В лифте. Когда на прошлой неделе он сломался. В целях безопасности там записывается всё происходящее. Там есть динамик, микрофон и видеокамера. Ты разве не знал? Я попросил службу безопасности предоставить мне копию записи, и они с радостью её выдали. Думал, посмеюсь от души, может, услышу, как ты запаниковал, словно последняя тряпка, но получил гораздо больше, чем рассчитывал.

— Ах ты ублюдок! — Я прикрываю рот ладонью, но ни капли не чувствую себя виноватой. Ну и ладно. Наши с этой семьёй дни сочтены. Пожалуй, теперь я могу говорить всё, что вздумается.

На меня никто не обращает внимания.

— Я знаю, что ты сделал это ради бабули, Алекс. Ты бы никогда не женился на такой замухрышке, — заявляет миссис Дженкинс.

Услышав, как Алекс тяжело вздыхает, я перестаю дышать. Миссис Дженкинс меня недолюбливает. Наверное, никогда и не любила.

Они обсуждают меня так, словно меня здесь нет, хотя я стою всего в нескольких шагах от них.

— А если бы женился? — У Алекса раздуваются крылья носа.

Что? Если бы он что сделал? Что он имеет в виду?

— Вообще-то я стою прямо здесь, — резко замечаю я.

— Дорогая, это тебя не касается, — пренебрежительно отвечает его мать.

— Простите? — огрызаюсь я.

— Тебе придётся помягче объяснить ей всё, Алекс. Эта девушка в тебя влюблена.

Заступись за меня, чёрт возьми!

Я крепко зажмуриваюсь, не желая слышать ответ Алекса. Но мне необходимо его услышать, чтобы встретиться лицом к лицу с ужасной правдой о наших отношениях.

Громкий нетерпеливый вздох Алекса разносится по кухне.

— Ты же сама говорила, что Иви тебе нравится. Вы с бабулей показывали ей мои детские фотографии, чёрт возьми! Я тебя совершенно не понимаю. Ты ведёшь себя двулично, а ты ведь знаешь, как я этого не терплю.

— Она замечательная девушка, Алекс. И да, бабуля её полюбила. Она сама мне об этом сказала, да и всем остальным тоже. Но ты же знаешь бабулю и её странные вкусы. Иви тебе не пара. Она не одна из нас.

Слова «одна из нас» словно выжжены теперь у меня в душе. Я — чужая.

Потому что я не была дебютанткой. Потому что не принадлежу к богатой светской семье. Потому что есть тысяча незаметных причин, и ни одну из них я не в силах изменить. В горле встаёт ком.

— Может, ты позволишь мне самому распоряжаться своей жизнью, мама, и перестанешь лезть в мои дела? В наши дела! — Голос Алекса становится раздражённым и надменным — таким, каким он бывает, когда обсуждает по телефону рабочие вопросы.

— Ты же знаешь, я хотела познакомить тебя с Бри, той девушкой из теннисного клуба. Она такая милая, а её родители имеют прекрасные связи. Ничего личного, Иви. Я задумалась об этом ещё до того, как он, э-э, познакомился с тобой. Мне хочется, чтобы он перестал спать с кем попало и наконец остепенился с подходящей девушкой.

Я фыркаю, и вся моя симпатия к маме Алекса испаряется без следа.

Не могу поверить, что всё это происходит прямо у меня на глазах. Желудок сжимается, словно его сложили в тугой оригами-пакет. Ну конечно.