— Алекс, пожалуйста, постарайся в этом году вести себя достойно. Ты сделал свой выбор, Бо и Роуз — свой.

— Разумеется, — искренне отвечаю я. — Хотя мы все прекрасно знаем, зачем Бо решил показаться в этом году.

— И зачем же? — подаёт голос Данте.

Он не слишком хорошо разбирается в тонкостях наших семейных отношений. Наверное, потому, что в его собственной семье хватает проблем — судя по тому, как его родители орали друг на друга во время репетиционного ужина перед их свадьбой.

— Милый, — предупреждающим тоном произносит Саванна.

— Что? Чего я не знаю? — Данте обводит взглядом стол.

— Бо хочет получить ту же должность в компании, что и Алекс, — объясняет Саванна, толкая мужа локтем в бок.

— А, ну, этого ведь не случится, правда? — спрашивает Данте, не обращая внимания на Саванну.

— Кто знает? От моей матери можно ожидать чего угодно. Она всё твердит, что объявит о назначении нового генерального директора на следующем собрании акционеров, но то же самое говорила и перед тремя предыдущими собраниями. Мы почти уверены, что, когда она отойдёт от дел, её место займу я. А вот кто ещё получит повышение — тут можно только гадать. — Папа развёл руками. — Давайте не будем говорить о работе за ужином. Данте, расскажи лучше о новой винодельне, в которую ты вложил деньги. Нам очень понравилось то пино-нуар, которое ты нам прислал. Знаешь, Алекс, это могло бы стать отличным местом для вашего с Иви медового месяца. Италия. Виноградники.

— Просто романтика! — мечтательно вздохнула мама.

Я повернулся к Иви.

— Итальянский виноградник.

Она приподняла бровь.

Мы понимающе переглянулись.

— Обязательно обсудим эту идею, пап.

Под скатертью Иви взяла меня за руку и сжала её, а затем одарила соблазнительной улыбкой.

Почему она так легко вписалась в мою семью? Они её обожают. И почему она должна выглядеть настолько потрясающе в этом коротком сине-белом платье?

Что со мной происходит? Когда мама допустила ту нелепую бестактность на крыльце, я увидел боль в глазах Иви. Почувствовал, как от неё исходит печаль, и мне захотелось избавить её от этого чувства. Именно поэтому я обнял её — в том жесте не было ничего сексуального. Я ощутил острую потребность защитить её. Хочу оградить от всего, что может причинить ей ещё боль.

И тут я задумался: а вдруг я в неё влюбляюсь?

Но это же нелепо, правда? Всё это лишь притворство. И всё же сила моего физического влечения к ней почти пугает.

Данте без умолку рассуждает об итальянских сортах вина, а папа ведёт себя так, словно он самый интересный человек на свете. Жуя превосходный мамин картофельный салат, я пытаюсь прикинуть, во сколько сегодня ночью смогу незаметно пробраться в спальню Иви. В час ночи? Не слишком поздно? В какую комнату мама её поселила? Взял ли я с собой презервативы? Я так давно ни с кем не спал, что даже не помню, остались ли они у меня. Может, у неё есть свои. Она ведь всегда ко всему готова, такая организованная, собранная.

Я отправляю в рот ещё одну вилку картошки. Мне нужно переспать с Иви. Вот и всё. Просто накопившееся сексуальное желание. Ничего больше. Стоит нам переспать, и я смогу гораздо разумнее смотреть на происходящее в эти выходные. Относиться к ней скорее как к подруге с привилегиями, а не как к влюблённому мальчишке. Выбросить её из головы, а потом заняться тем, что действительно важно: убедить бабулю уйти на пенсию.

Иви проводит указательным пальцем по тыльной стороне моей ладони, и по всему телу пробегает дрожь от осознания её прикосновения. Мне приходится приложить все силы, чтобы не смести со стола тарелки и еду, не усадить её прямо на столешницу и не овладеть ею здесь и сейчас.

💼

ИВИ

— Дорогая, ты выглядишь уставшей.

Мама Алекса похлопывает меня по руке. Мы все сидим в гостиной, а я зажата между ней и Алексом на крошечном старинном диванчике, который, похоже, предназначался для эльфов. Наши с Алексом пальцы переплетены. Он беседует с отцом и Данте, а Саванна развалилась на кушетке.

— Может, мне проводить тебя в комнату? Знаю, нас тут многовато, да и ты сегодня устала с дороги. Тебе нужно хорошенько выспаться, чтобы сохранить красоту. Завтра будет ещё оживлённее: приедет бабушка Алекса, а вместе с ней все тёти, дяди и кузены, — говорит миссис Дженкинс.

Алекс отпускает мою руку. Вот чёрт, похоже, на сегодня я ему больше не нужна. И кто бы его осудил, если учесть, что последние несколько часов я веду себя как неловкая потная катастрофа на двух ногах. Вся комната выдержана в кремовых и золотистых тонах, а с сурового портрета на стене на нас взирает один из предков семейства Дженкинсов — один из немногих героев Гражданской войны на стороне Союза в этом городе, как рассказал отец Алекса.

— Неужели уже полночь? — спрашиваю я миссис Дженкинс.

Она смеётся и поднимается. Не понимаю, почему Алекс и его бабушка считают её легкомысленной. По-моему, она просто чудесная.

— Уже поздно. Пойдём, Иви, я покажу тебе твою комнату. Мы уже отнесли туда твои вещи.

Я встаю. У меня слегка кружится голова от шампанского, поцелуев Алекса и его украдкой подаренных ласк на протяжении всего вечера. Я совершенно перевозбуждена. Моё тело словно натянутая резинка — напряжено до предела и вот-вот лопнет. Не представляю, как ему удаётся доводить меня до такого состояния одними поцелуями и прикосновениями.

Попрощавшись со всеми в комнате, я следую за миссис Дженкинс. К моему удивлению, Алекс тоже идёт с нами. Что он задумал? Наверное, хочет пожелать мне спокойной ночи. Он ведь джентльмен. Или собирается обсудить, как прошёл этот первый день. Разобрать моё поведение, оценить, насколько хорошо я справилась.

Вполне в его духе.

Мы поднимаемся по величественной деревянной лестнице, проходим по коридору и заходим в комнату в самом его конце.

— Раньше это была спальня Алекса, когда он был мальчиком, но мы недавно её обновили, — говорит его мама.

Если до этого я ещё чувствовала сонливость, то теперь от неё не осталось и следа. Это самая романтичная комната, в которой мне когда-либо доводилось бывать. Стены выкрашены в нежно-голубой цвет, оконные ламбрекены на тон темнее, а кровать… Боже, эта кровать. Ей, наверное, уже лет сто, но её прекрасно отреставрировали. Деревянная кровать с четырьмя резными столбиками и частичным балдахином над изголовьем. Одеяло и подушки белоснежные, пушистые. Мне не терпится забраться под одеяло и уютно устроиться среди этих простыней.

Мой взгляд скользит к камину у одной из стен, а затем к прекрасным нежным картинам с цветами, со вкусом развешанным по комнате.

— А мне больше нравилось, когда здесь висели плакаты с мотоциклетными гонками, — фыркает Алекс.

Я провожу пальцами по изножью кровати. Её столбики украшены искусной резьбой в виде ананасов.

— Иви, загляни в ванную, там должно быть всё необходимое, — говорит миссис Дженкинс, указывая на дверь.

Думала, меня уже ничем не удивить, но ошибалась. Отдельно стоящая ванна цвета слоновой кости имеет изящную, соблазнительную форму, напоминающую туфельку. На вид в ней легко поместятся двое, и я тут же прогоняю картинку, возникшую в голове: мы с Алексом нежимся в горячей пенистой воде. Целуемся.

Обнажённые.

Щёки вспыхивают, и в огромном зеркале в позолоченной раме я замечаю своё отражение. Лицо раскраснелось, волосы растрепались. Наверное, потому что Алекс весь вечер играл с ними. Глаза широко распахнуты, взгляд какой-то безумный. Я глубоко вдыхаю и понимаю, что за эти часы бесконечных разговоров мой мозг просто переполнился впечатлениями.

Мне нужен сон. Немного времени наедине с собой, чтобы прийти в себя. Только и всего.

Выхожу из ванной и вижу, как Алекс целует мать в щёку. Он тихо желает ей спокойной ночи.

Она раскрывает объятия, и я быстро обнимаю её в ответ. В семье Дженкинсов все, похоже, обожают обниматься и прикасаться друг к другу, но меня это ничуть не смущает. Мои родители тоже были очень ласковыми.