Габсбург слушал, и плечи у него понемногу опускались. Меровинг видел это и не торопился: ещё одно слово превратило бы объяснение в уговоры.

— Тщательно… — мрачно повторил берлинец. — И чем закончим?

— Победой. А для победы, как известно, все средства хороши. Если двое Архимагистров оказались неспособны расправиться с Платоновым, значит, пришло время перейти тяжёлой артиллерии…

— Только не говорите мне, что…

Молоток упал, и Хильдеберт дождался тишины.

— Да. Демон Карпат.

Габсбург посмотрел на него с недоверием, явно решив, что ослышался. Пальцы немца легли на прутья клетки, и птица внутри качнулась на жёрдочке.

— Вы в своём уме? Этот безумец не разбирает своих и чужих. Он убивает любого, кто окажется рядом, и вы это знаете не хуже меня.

— Я знаю официальную версию, и она гласит иное. Одним ударом он остановил и Гон 88-го, и османское нашествие, и некоторые его до сих пор считают спасителем региона.

Оба говорили об одном и том же событии, и ни один не назвал его вслух.

— Надеюсь, человеком, которого вы к нему пошлёте, вы не дорожите, потому что живым он не вернётся, — сухо припечатал правитель Берлина.

— Когда придёт время, я полечу к нему сам, — просто ответил Хильдеберт. — Только так можно быть уверенным, что он послужит нашим интересам.

— Правило, по которому Совет Бастионов обходит Грандмагистров стороной, — возразил Альбрехт, — появилось именно из-за него.

— Верно. Мы сами вычеркнули их из всех расчётов, потому что боялись. Я предлагаю вписать одного обратно.

Габсбург молчал долго. Он вдруг понял, что Хильдеберт предлагает не оружие против Платонова. Он предлагает выпустить на доску фигуру, которой никто из них не управляет и управлять не сможет. Если его действительно удастся направить против русского, обратно в Карпаты того уже не загонишь.

— Грандмагистру не нужны деньги, — выговорил он наконец. — Чем вы его возьмёте?

— Предложением.

Берлинец поднял брови, и Меровинг коротко прояснил:

— Могильщик.

— Мне доводилось слышать о нём. Поговаривают, некромант необычайных талантов.

— Верно. Могильщик может многое из того, что другим не под силу, и плату берёт не деньгами, а услугами и обязательствами. Мой дом давно поддерживает с ним связь. Если я верно всё рассчитал, то, что Могильщик способен сделать для хозяина Карпат, поможет вытащить того на свет.

Сработает ли это, Хильдеберт не знал. Даже без уверенности, что некромант возьмётся, он продавал сейчас не услугу, а надежду: она расходится лучше и обходится дешевле. Габсбург смотрел на него с сомнением, и Меровинга это устраивало: собеседник уже обдумывал предложение, а не отбрасывал его.

— Найдите способ передать ему предложение, — берлинец захлопнул каталог. — И сделайте это так, чтобы мой Бастион в этом не значился. Если Мясник Бухареста пожалует в Париж, не хочу, чтобы его следующей целью стал Берлин.

— Разумеется.

Внизу объявили перерыв. В зале зажгли верхние лампы, и ложа по контрасту стала темнее. Габсбург поднялся и, взяв клетку за кольцо, вышел первым, потому что они никогда не выходили вместе.

Меровинг остался сидеть. Настоящей причины он Габсбургу не назвал и не назвал бы, будь тот хоть трижды союзником, потому что берлинец в этом союзе лишь формально считался ровней, а фактически служил кошельком и оружейной.

Власть Хильдеберта Меровинга держалась не на армии и не на личной силе. Он оставался Магистром второй ступени и не строил на этот счёт никаких иллюзий. Его боялись без единого выстрела, потому что он всегда добивался своего. За два года Платонов трижды публично переиграл его в Совете глав Бастионов. Из-за него же Меровинг лишился влияния в Детройте, своего человека и всей агентурной сети. Не стоит и забывать про фиаско в Памплоне. Теперь ещё и кража денег, выделенных Хильдебертом на войну против Угрюма.

Каждый такой случай обесценивал не Угрюм, а репутацию Меровинга, и первыми это почувствуют не русские, а его собственные вассалы в Европе, подчиняющиеся Парижу из страха перед самим герцогом. Значит, русский князь должен погибнуть, погибнуть показательно и жестоко, иначе Париж перестанет быть Парижем, и герцог Меровинг узнает об этом слишком поздно.

[1] Арабеска — одна из основных позиций балета. Танцор стоит на одной прямой ноге, а вторую отводит назад вверх, удерживая корпус и руки в определенном гармоничном положении.

Князю Оболенскому я позвонил вечером накануне поездки во Владимирский кадетский корпус. Набрав личный номер в обход канцелярии, я сказал, что завтра буду неподалёку и заеду к восьми, если это ему удобно. Формально я спрашивал, на деле сообщал, что завтрашний вечер у него занят. Понимали мы это одинаково. Три года назад я просидел бы в его приёмной столько, сколько потребовалось бы, и счёл бы такое обыкновенным порядком вещей. С тех пор у меня прибавилось земли, людей и титулов, а поводов ждать в чужих приёмных не осталось ни одного.

— Дело у меня к вам врачебное, Матвей Филатович, — озвучил я вчера. — Речь о шведском принце Свене Эрикссоне.

В трубке повисло долгое молчание, прерванное скрипом кресла.

— Я помню этого больного, — ответил князь.

Ради одной этой фразы стоило звонить.

В Сергиев Посад я въехал ближе к восьми часам вечера. Над крышами торговых рядов поднималась колокольня лавры, на площади разбирали дневной рынок, и мостовую покрывали солома и капустные листья. Мясник с подручным грузили в фуру пустые лотки, извозчики стояли в очереди к водопойному корыту, и лошади фыркали в воду, разгоняя по ней радужную плёнку.

Через несколько минут мы добрались до дворца, где у нижних ступеней меня уже ждали Василиса и Сигурд. Княжна обошлась без украшений, надев симпатичное дорожное платье и убрав смоляные волосы под шляпку. Швед стоял рядом, широкий и неподвижный, как шкаф, положив обе ладони на ремень, и смотрел куда-то поверх фуры.

— Он за день сказал слов двадцать, — сообщила мне Голицына вполголоса, пока мы поднимались по ступеням. — Из них половина «да».

— Значит, копит слова. Остальные достанутся отцу.

Василиса фыркнула не громче лошади у корыта и придержала меня за локоть на верхней ступени, предупреждая взглядом: не шути с ним так, он не в том состоянии. Я кивнул, соглашаясь с ней.

Оболенский вышел нам навстречу в приёмную, не дожидаясь, пока гостей подведут к кабинету. Хозяин Сергиева Посада всё так же был высок и широкоплеч, с проседью в густых тёмных волосах и коротко подстриженной бородой. Карие глаза смотрели спокойно и цепко, и за минувший год в этом взгляде ничего не изменилось.

— Ваше Высочество, — он склонил голову ровно настолько, насколько следовало.

Титул он выговорил без нажима и без лести, с простотой человека, давно принявшего новый порядок вещей.

Кабинет князя выходил высокими окнами на площадь, а у дверей его стояли двое гвардейцев в парадной униформе. Письменный стол тонул в бумагах и отчётах, у дальней стены темнел нетопленый камин. У простенка между окнами кресла стояли вокруг низкого столика. К письменному столу Оболенский нас не повёл, и я этому не удивился: кресло, стоящее напротив хозяйского места, ставит гостя в положение просителя, а отводить мне такую роль князь благоразумно не собирался. Слуга принёс поднос с чаем и печеньем, после чего вышел.

Оболенский разглядывал Сигурда дольше, чем позволяет вежливость. Швед выдержал взгляд спокойно и без вызова.

— Простите, что рассматриваю, — князь наконец отвёл глаза. — Вы брат Свена Эрикссона. У вас его лоб и его скулы.

— Сигурд Эрикссон, — представился швед и наклонил голову.

— Матвей Оболенский, — князь поставил чашку, так и не отпив. — Прохор Игнатьевич уже объяснил мне цель вашего визита, поэтому не буду затягивать и перейду сразу к делу. За двадцать два года практики я лишь однажды не смог ни вылечить больного, ни объяснить свою неудачу. Случилось это с вашим братом.