Узнал я ещё целую россыпь странных фактов.

Здесь, на поляне, Кейван выставлял тушу мордой на северо-восток, сверяясь с компасом, а Могильщик поправил её по звёздам, даже не взглянув на прибор, с уверенностью корабельного штурмана. В вертолёте некромант дышал, только когда говорил. От плеча, подставленного менталисту после трансляции, холод шёл даже сквозь пальто. Ударившись при крушении головой о борт, Могильщик не пролил ни капли крови, зато потерял шляпу, и под ней открылся бритый череп с сеткой старых шрамов на затылке. В портрете, который год назад дал мне Хоакин, шрамы не упоминались. Услышанную информацию я запоминал для Коршунова.

Пока Кейван гнал сигнал через мёртвую нервную сеть Кощея, Могильщик держал над затылком Лорда плоский чёрный диск и записывал на него каждый импульс, а запись потом отдал Господину. Когда тот её расшифрует, у него будет голос, которым ведут Бездушных, и туша-посредник станет ему не нужна. Следующий Гон он сможет поднять там, где захочет.

После крушения Могильщик выпил подраненного Жнеца чёрными нитями, погасив кристалл в груди твари. Потом некромант поднял погибшего пилота и увёл всех пешком. Хозяин раз за разом передаёт Могильщику кристаллы Кощеев, и однажды Кейван видел, как тот брал один из них с жадностью больного, получившего лекарство.

Приметы перс называл по одной, в ответ на разные вопросы, и свои соображения по поводу природы напарника до этого момента держал при себе. Сложил факты я, когда Кейван закончил рассказ о нём. У живого человека всех этих признаков разом не бывает, значит, некромант мёртв, и давно. Бездушные тоже мёртвая плоть, только ими правит Тот-кто-за-Гранью, а этот мертвец ходит, торгуется и сам выбирает, кому служить. За две жизни я такого не встречал, и пальцы, сжимавшие кошель с кристаллами, у меня похолодели.

В повисшей над поляной тишине у кого-то из гвардейцев скрипнул ремень. Первым понял, как такое возможно, брат: его душа тоже обитала в теле, перестроенном некроэнергией.

— Он такой же, как я, только мёртвый, — шепнул Синеус.

Брат судил по себе: Тот-кто-за-Гранью над ним не властен, потому что в теле живёт его собственная душа. Выходит, и мёртвое тело Могильщика занято своей душой, тогда как Бездушные пусты.

И ещё одно я понял, глядя на брата. Могильщик живёт на некроэнергии, а остеомант почуял в Вердеполисе даже того Пожирателя Теней у поста. Почует он, вероятно, и некроманта, и у Коршунова, кроме портрета и примет, впервые появился способ его искать.

— Колоссальный кристалл.

Забрав контейнер, Кейван отдал его людям, присланным Господином. На этом след кристалла кончался.

— Что тебе велели сделать в Вердеполисе?

Задание состояло из трёх пунктов: выйти на того, кто на самом деле правит городом, и понять, можно ли его подчинить; выяснить, откуда берутся местные Реликты; узнать, как город распознаёт Бездушных в человеческом облике. Посланные туда до Кейвана люди Господина не вернулись.

— К правителю ты лез в башку?

Так и оказалось. Подобравшись к правителю лишь однажды, перс сквозь его защиту так и не прошёл.

— Он думает не словами, — Кейван облизнул пересохшие губы. — То, чего я успел коснуться, на слова не походило вовсе.

Под Волей у него вырвалось и то, что ему тогда вспомнилось: детская исфаханская сказка о Машйа и Машйанэ, первых людях, выросших из земли стеблем. Сам перс в ту минуту от неё отмахнулся. Я запомнил и это.

Теперь кое-что прояснилось. Второй пункт задания касался тех двенадцати видов растений, которых Зарецкий не нашёл ни в одном гербарии. Значит, хозяин знает о Вердеполисе что-то, чего не знаю я. Как город распознаёт тварей, я уже знал от отряда: с помощью цветов на той самой арке. Из третьего пункта выходило, что хозяину зачем-то нужно прятать некроэнергию в людях. Объяснения этому у меня не нашлось, а тратить время на догадки, пока перс ещё мог отвечать, я не стал.

Всё остальное Кейван уже рассказал. Оставался один самый главный вопрос.

— Кто тебя послал? Назови имя.

До сих пор Кейван отвечал без сопротивления, с презрением или с усталым равнодушием. Я уже сломил его, заставив снять печати, только тогда он дрался не за жизнь. Теперь же он бросил против меня всё, что у него было: упорство, закалённое ещё в рабской яме. Дар здесь не помогал: шла схватка двух воль.

Резерв я восполнил, только толку от него сейчас не было. Несколько секунд никто из нас не мог пересилить другого, и пленник молчал. Он прокусил губу, и старые ожоги на висках побелели. По лицу у него тёк пот, хотя у меня самого изо рта шёл пар. Перед глазами поплыла темнота.

Кейван долго не выдержал бы и сам это чувствовал: пытка в камере измотала его. Впервые я увидел в его глазах страх. Он появился только при вопросе об имени, и я решил, что перс боится мести хозяина. Раз боится, значит, до имени остался один шаг, а страх — та самая трещина, в которую надо бить, когда Воля не берёт в лоб. Я ударил туда, и перс поддался. Молчать под моим давлением Кейван больше не мог, и с его губ сорвался вдох, готовый превратиться в имя.

Воздух вокруг него загустел. Ощущение оказалось, увы, знакомым, и я сделал единственное, что успевал.

— Молчи! — крикнул я.

Поводырь стиснул зубы, только приказ опоздал. На ночном холоде от перса повалил пар, и даже за три шага меня обдало теплом, как от открытой печи. Кожа на его лице побагровела и пошла пузырями, старые ожоги на висках почернели, изо рта потянулся дым, а одежда поначалу на нём даже не затлела: менталист горел изнутри.

Тогда я и увидел нить. Тонкая, светящаяся, как раскалённая проволока, она шла у Кейвана из груди поверх елей в темноту, так далеко, что конца её я не различал. На другом её конце находился хозяин. Нить становилась всё туже, тянула перса вверх и выгибала назад, пока он не встал на носки.

Синеус рванулся к нему, ухватил за плечо и тут же отдёрнул обожжённую ладонь.

Нить натянулась до звона и лопнула с сухим щелчком. Пар разом иссяк, и тело, которое больше ничто не держало, качнулось вперёд.

Обугленный костяк упал на то самое выжженное пятно.

Вокруг стояла тишина ночного леса. Глядя на мертвеца, я думал об одном: перс умер там, откуда полтора года назад обрушил волну смерти на Гаврилов Посад и монастырь. Это было правильно.

Подобный загустевший воздух я ощущал всякий раз, принимая чужую присягу. Кейвана убила магическая клятва. Ей хватило одного вдоха, с которого началось бы имя, и вся сила, вложенная когда-то в неё персом и его хозяином, разом вернулась в тело пленника и выжгла его изнутри.

Мой расчёт на ауру брата не оправдался. Клятва привязана к жизни того, кто её наложил. К ментальной магии она не имеет отношения, а поэтому аура от неё не защищает. В нынешнем мире такие клятвы известны немногим: это знание веками хранили лишь отдельные могущественные рода. Господин предвидел, что Поводыря будут пытать, и прибегнул к более древнему искусству. Имени это не подсказывало, только заноза осталась.

Тот, кто наложил клятву, уже узнал о её нарушении. Теперь хозяин понимал, что его человека взяли в плен и сломали, но не мог знать, сколько Кейван успел сказать до этого. Вместе с персом ушло и имя, которым я расплатился бы с Вердеполисом, и долг моего Бастиона так и остался непогашенным.

— Холера! — выдохнул я сквозь зубы.