Я посмотрел на доску и понял, что партию уже не спасти. Весь вечер Свен стягивал защитников к левому краю, а я перебрасывал туда нападающих, мешая ему вывести короля. Тем временем король сместился вправо, и между ним и краем доски не осталось ни одной моей фигуры. Рассказывая о канале, способном принести выгоду ещё до открытия, Свен отвлекал меня угрозой прорыва слева. Я поверил в эту угрозу и освободил ему путь справа.

Король встал на край доски.

— Вот так выглядит проход без датской пошлины, Ваше Высочество, — с улыбкой сказал Свен и откинулся в коляске.

В моих покоях, привалившись к подоконнику, меня ждал Синеус. До утра, когда за дело возьмётся Хоакин, нам с братом было о чём поговорить.

Брат так и не отошёл от окна. Комнату едва освещали угли в камине, а светокамни в настенных держателях он так и не зажёг. Окно гостевых покоев, пробитое в стене толщиной почти в метр, пряталось в глубокой нише, как бойница. За стеклом темнела вода залива, а на дальнем берегу редкими точками горели огни.

На подоконнике у его локтя лежала медная монета. Рядом валялся десяток обгорелых спичек, а самокрутка торчала у брата за ухом нераскуренной. Положив руки на холодный камень ладонями вниз, он не двигался.

Сколько я помнил брата, он всегда что-то вертел в пальцах: в детстве теребил камешки и щепки, а теперь гонял по костяшкам монету, даже сидя на совещании и делая вид, что слушает. Утром у постели Свена брату стало плохо, и я списал это на усталость. Теперь я уже не мог успокоить себя этим объяснением. Такими неподвижными я видел его совсем недавно, когда мы пристали к берегу, и брат тогда тоже не курил.

— Проиграл мальцу? — спросил он, не оборачиваясь.

— Вчистую.

— Это хорошо, — хмыкнул Синеус. — Значит, голова у парня работает лучше спины. Конунгу это важнее.

Весь день при посторонних он изображал барона Пожарского: отвечал коротко, держал спину прямо и улыбался одними губами. Здесь, за закрытой дверью, говорил уже Синеус, и в голосе слышалась хрипотца.

— Ты хотел знать, что я почуял в кости, Хродрик.

Придвинув кресло к окну, я сел, чтобы не стоять у брата над душой.

— Хотел.

— Ты утром, наверное, решил, что я учуял родню, — он наконец повернулся ко мне, и отсвет углей лёг на кривую и злую улыбку. — Такую же мертвечину, как во мне, только чужую.

— Ты же знаешь, что я о тебе так не думаю.

Брат меня словно не услышал.

— С мертвечиной в тварях я знаком хорошо. Поверь, она везде одинаковая и тупая, как гнилая доска. А в этой кости сидит та же сила, что когда-то захватила меня. Не похожая, Хродрик, а та же самая. Три месяца она владела моим телом, проверяя, гожусь ли я. Такое ни с чем не спутаешь. Душившую тебя руку узнаёшь и в темноте.

Я молчал, сжимая подлокотник крепче, чем требовалось. Значит, я оказался прав, и за увечьем Свена стоял тот самый враг, что под Псковом сделал из моего брата Химеру. Пока принц острил про клад, Синеус две минуты держал руку на месте, хотя под пальцами у него была та самая сила, что когда-то хозяйничала в нём.

— Эта дрянь однажды вложила мне в руку костяной нож и воткнула его тебе под лопатку, — сказал он ровно, глядя на угли. — Сегодня я нашёл её в парне, в котором течёт кровь Хакона. Опять в нашей родне… Столько веков спустя я наконец дома, и встретила меня здесь она.

Потянувшись к монете, он на полпути убрал руку.

— Что это значит, я не понимаю, — добавил он. — Может, ничего. Может, что-то крайне важное. Так или иначе, на душе паршиво.

Бьёт ли враг по нашему роду нарочно, не знал и я. Ответ мог найтись в останках хельбьёрна, покалечившего Свена, и среди вещей Ингрид. Череп той твари, по словам Сигурда, до сих пор хранился у них. Утром этим должен был заняться Хоакин.

Про Хильду и про свою догадку насчёт её раны я промолчал. Заподозрив, что его остеомантия могла её спасти, брат взвалил бы на себя ещё и вину за её смерть, а его и без того тяготило прошлое.

— Стража, наверное, решила, что русский барон считает пушки, — снова заговорил он, — а я смотрел на берег. С судна я половину мысов не узнал, а сверху узнал почти все. Я не сомневался, что за столько веков эта земля стала мне чужой, а она так и осталась домом.

Он помолчал.

— А Хакон тогда остался.

Я вспомнил двоюродного брата нашего отца, одноглазого упрямца, что спорил с ним из-за каждой межи и каждого весла.

— Когда мы уходили на Русь, — продолжил брат, — он стоял на причале со своими людьми, так и не махнув рукой. Помню, я, посмеиваясь, кричал ему с палубы, что он сгниёт на своих камнях, охраняя их от чаек. Что он тебе ответил, ты помнишь.

Ответ Хакона я не забыл: «Моё место — на земле предков». Не забыл и того, как в день отплытия он, повернувшись спиной к нашим парусам, пошёл вверх по тропе и ни разу не оглянулся. Тяжело он воспринял наш с дружиной уход.

— И поди ж ты, удержал свою землю… — Синеус кивнул на тёмное окно. — Я сплю под крышей его потомков и ем их хлеб, а они кормят дальнюю родню, даже не догадываясь об этом.

Мне вспомнился Детройт. Кронпринц достал секиру из кожаного свёртка, протянутого ему Бьёрном, а Стефан Пожарский, стоя у дальней колонны, слишком долго смотрел на неё. Тогда, лишь отметив этот взгляд, я пошёл дальше. Теперь секиру Хакона сжимала рука его далёкого потомка.

— И младшего зовут Сигурдом, — брат помолчал. — Как отца. Ещё в Детройте, когда я впервые услышал, как парня окликают по имени, у меня внутри всё оборвалось.

Отец наш, ярл Сигурд Железный Кулак, выковал мой меч и погиб, прикрывая отход беженцев во время Кровавой зимы. О совпадении имён я думал, но редко и мимоходом. Синеус прежде о нём не заговаривал, и я не знал, насколько сильно его это задело.

— Хакон оставил потомкам трон, — брат криво усмехнулся. — А я, уйдя за тобой, получил пробуждение в окружном морг за океаном. С выбором я, конечно, не прогадал.

За этой шуткой я слышал то, чего брат вслух не говорил никогда: Хакон прожил свой век и умер человеком, а у Синеуса враг отнял даже достойную смерть.

Слов, которые тут помогли бы, я не знал, а пустые он распознал бы сразу. Поэтому, поднявшись, я приблизился, вынул у него из-за уха самокрутку и протянул ему. Он зажал её губами, а я, чиркнув спичкой, поднёс огонь. Посмотрев на него, потом на меня, он хмыкнул и затянулся.

— Раз уж я здесь, — сказал он, выпустив дым в сторону окна, — хочу съездить в Рослаген и посмотреть, где стояла наша крепость. Если от неё хоть камень остался.

— Съездим. Как только выдастся свободная минута.

— У тебя? Свободная минута? — Синеус фыркнул. — Ладно. Подожду. Мне спешить некуда.

Взяв монету с подоконника, он пустил её по костяшкам, от мизинца к указательному пальцу и обратно. Только тогда я вернулся в кресло и откинулся на его спинку.

Наутро после завтрака мы собрались возле кладовой. Конунг ещё накануне разрешил нам осмотреть трофей и передал с управляющим ключ от старой башни. Сигурд пришёл раньше всех и ждал у камина, заложив большие пальцы за ремень. Явившись, Хоакин первым делом с профессиональным интересом оглядел медвежью шкуру на полу.

— Отменный мех, — одобрил он. — В Толедо за такую можно получить двести золотых. Или три года каторги, смотря как повезёт.

Риск я просчитал ещё ночью. Хоакин предупредил, что вещи, которые помнят смерть, читаются тяжелее всего и выбраться из них сам он может не успеть. На такой случай аркалиевая цепочка служила предохранителем: стоит надеть её, и транс обрывается. Поэтому я держал её в правом кармане, не выпуская из пальцев.

Череп лежал за дверью, в углу, куда почти не доставал свет из окна. Очертаниями он походил на медвежий, а размером был с пивной бочонок. От переносицы к затылку шёл костяной гребень, скулы обросли шипами, а верхние клыки загибались наружу, как у кабана.

Синеус заглянул к нам, пока Сигурд снимал трофей с крюка. На череп брат не посмотрел.