Коршунов покосился на меня. Кейван заметил этот взгляд и продолжил медленно и раздельно, тоном учителя, уставшего от тупых учеников:

— Ментальная печать — это пломба на ценном грузе. Пока она цела, груз не вскрыть. Снять её могу только я, а не вы и не ваш палач. И заставить меня некому.

Говорил он с презрением, только за ним стоял расчёт: так он избавлял себя от боли, всё равно бесполезной.

Похоже, перс не врал, а это было хуже всего. Печать — это уже свершившееся воздействие на память, а не заклинание, которое длится, и аркалию гасить в ней нечего. Боль не поможет ему вспомнить то, что скрыто от его сознания. Сам Кейван печатей не снимет, а заставить его, вопреки уверенности пленника, способна Императорская воля. Аркалий эту мою способность не пропускает, а в наручниках перс не снял бы печатей, даже если бы захотел: для этого ему нужен дар. Значит, наручники придётся снимать. Медлить нельзя: пока Кейван молчит, хозяин может хватиться его и оборвать все связывающие их нити, заметая следы.

— Снимите с меня аркалий, и я сам развею печати, — предложил Кейван, глядя мне в глаза. — В обмен на гарантию безопасности.

— Нет.

Заметив усмешку, тронувшую тонкие губы перса, я понял, на что он рассчитывал. Талант брата не мешает менталисту колдовать, а лишь защищает стоящих рядом с Синеусом. В Посаде за краем ауры жили сотни людей. Без аркалия Кейван за минуту взял бы под контроль десятки из них и, угрожая их жизням, стал бы диктовать мне условия. Значит, снимать наручники можно только там, где за краем ауры нет ни души. Да и торговаться мне было незачем: по условиям сделки перс мог бы притвориться, что снял печати, и наврать с три короба. Под Волей он выложит всё.

— Ядрёна-матрёна, — пробормотал Коршунов, когда дверь камеры закрылась за нами. — Что ж с ним, таким хитрозадым, делать, Прохор Игнатич?

Как далеко достаёт дар Кейвана, я точно не знал. Значит, людей не должно быть на километры вокруг. Ночью в пограничный лес не ходит никто.

— Поедем туда, откуда всё началось, — сказал я. — Позвони Дитриху: патрули Ордена на эту ночь пусть держит при монастыре. И скажи, чтобы барона разбудили к вечеру.

Выехали мы в сумерках. Всю дорогу Синеус просидел в кузове рядом с закованным в аркалий Кейваном, плечо к плечу, не сводя с перса глаз. Успев поспать несколько часов, брат вертел в пальцах самокрутку с прежней ленцой, хотя прикуривать не стал. Кроме нас ехали четверо гвардейцев моей охраны: людей я взял ровно столько, чтобы не толкаться плечами в ауре.

Выдалась ясная холодная ночь шестого октября, и над лесом высыпали звёзды. По краям поляны чёрной стеной стояли ели, а примятые полтора года назад молодые деревья на опушке так и не выпрямились. До монастыря Ордена отсюда было несколько километров, и в ночь ложного Гона шум винтов расслышал там лишь один послушник, наделённый Талантом усиленного восприятия. Здесь Жнец сбил вертолёт «Кондор», здесь же разведка потом нашла тушу Кощея с преобразователем в черепе и обруч, по которому Хоакин прочёл историю Кейвана. Туши и обломки давно увезли, а на месте сгоревшего вертолёта чернело выжженное пятно, так и не поросшее травой. Расставив фонари, гвардейцы не отходили от Синеуса дальше чем на полтора десятка шагов.

Выбравшись из кузова, пленник огляделся и упёрся взглядом в выжженное пятно. Место он узнал прежде, чем кто-нибудь успел его назвать. Весь день лицо у него менялось только от боли, а теперь по нему прошла короткая судорога, на миг оживившая ледяные глаза.

На запястье, освобождённом гвардейцем от браслета, открылось старое клеймо, побелевшее от времени. Хоакин год назад рассказывал мне, что в рабство перс попал семилетним. В моё время так клеймили рабов, и зубы у меня сжались сами: в этом мире торговцы живым товаром имелись до сих пор, а привыкнуть к этому я так и не смог.

Растирая запястья, перс прикрыл глаза, и я понял, что он делает: тянется даром за край ауры, туда, где он надеется захватить чужой разум. Искал он долго. Всюду, куда доставал его дар, стоял только ночной лес, и, когда Поводырь открыл глаза, по его лицу я прочёл: на сделку он больше не рассчитывал.

— Сними печати, — приказал я, вложив в слова Императорскую волю.

Перс упёрся. Его воля, твёрже любой встреченной мною в этом мире, поглотила первую волну давления без следа. Я нажал сильнее, потом ещё. В ушах у меня зазвенело, резерва Архимагистра ушло не меньше, чем когда-то в машине с индианкой Бижики, и, только исчерпав его почти до дна, я сломил чужое сопротивление.

Кейван начал снимать печати, одну за другой. Я видел это по его лицу: зрачки бегали из стороны в сторону, губы беззвучно шевелились, и перса передёргивало от каждого вернувшегося к нему воспоминания.

Оставаться в ночном лесу с пустым резервом я не собирался. Достав из кармана кожаный кошель с кристаллами Эссенции, я всё время, пока шёл допрос, поглощал из них энергию, опустошая один за другим.

Я начал с того, что лежало дальше всего от хозяина, и подбирался к нему постепенно. От закладки вроде той, что убила Потёмкина, аура брата перса закрыла бы, а печати он уже снял. Имя я приберёг напоследок: чем больше я узнаю о делах хозяина, тем больше оно мне скажет.

— Ночь Гона. Кто заказчик и откуда взялась туша Кощея?

Теперь перс ни разу не сказал «не помню» и отвечал со всеми подробностями. Ложный Гон заказал Потёмкин, что новостью не являлось, а вот тушу Кощея, кристалл Эссенции и преобразователь дал Господин. Так перс называл своего хозяина, и это слово он произносил иначе, чем все прочие. Тушу добыл Могильщик, прикончив Кощея в лесах севернее Усть-Сысольска. Корни Лорда хватали всё, до чего могли дотянуться, поэтому вперёд шли мертвецы некроманта, которых не жалко. Несколько суток они прорубались к кристаллу сквозь три метра живой некротической ткани, затягивавшейся прямо под ударами, и полегло там немало бойцов, живых и мёртвых. Сигнал с поляны распространился дальше, чем рассчитывали: более чем на двести километров вместо ста двадцати, поэтому волна задела и Суздаль, по которому не собирались бить. Тот город я тогда отбил по пути, не подозревая, что удар пришёлся по нему случайно.

О Могильщике Кейван рассказал больше всего. Работали они вместе не первый год, а в последний раз выполняли задание здесь, на этой самой поляне. Реального имени его Поводырь не знал, хотя очень хотел бы узнать.

На общие дела Могильщика всегда отправлял Господин. Сам Кейван не мог связаться с некромантом и не знал, где его искать.

— На кого ещё он работает?

Вопрос оказался правильным. Однажды хозяин послал их вдвоём по делу в Европу, и в Париже вечером за Могильщиком пришёл человек, забравший его на всю ночь. Гостя Кейван прочёл ещё на пороге: живых вокруг себя он просматривал всегда. Это был доверенный человек герцога Меровинга. Много лет он передавал Могильщику просьбы герцога, а прежде этим занимался отец посыльного. Господину Поводырь об этом не сказал: о каждом, с кем работал, он собирал сведения, которые тот скрывал. Солгать под Волей нельзя, значит, герцог не хозяин Кейвана, а лишь ещё один заказчик Могильщика.

У дома Меровинга, выходит, существовал способ связаться с некромантом, передававшийся в семье посыльного от отца к сыну. Значит, герцог знает, как позвать Могильщика, когда тот ему нужен. Хозяин, которому Кейван о парижском госте не рассказал, эту ниточку оборвать не сможет. Только герцог со своим посыльным сидели в Париже, за барьером Бастиона, и сейчас мне их не достать. Если я потяну за ниточку раньше времени, Париж поймёт, что о связи известно, и предупредит некроманта. Пока трогать её не стану: дождусь дня, когда смогу спросить самого герцога.

Разум некроманта Кейван однажды попробовал прочесть и не нашёл в нём мыслей. Там стояла тишина, и оттуда на перса кто-то недобро смотрел. Один раз в этой тишине мелькнула картина: поваленный лес — сотни деревьев. Откуда она, Поводырь не знал. Я запомнил её, не пытаясь обдумать прямо сейчас.