Третий довод был главным, и касался он астраханских правоохранительных органов, которых при князе подкупили целиком: от таможенников в порту до береговых постов. Распустить её нельзя. Город останется голым, и в первую же ночь его начнут растаскивать те же люди, до сих пор делавшие там деньги вместе с покойным князем. Привезти вместо неё полк из Угрюма тоже нельзя: это будет воспринято как оккупация, и через месяц каждый горожанин будет судачить о чужих солдатах, ходящих по его улицам. Значит, стражу придётся набирать заново из тех же местных, а это умеет человек, делавший из крестьянских сыновей солдат и не ломавший их, потому что сломанный парень уйдёт не в казарму, а к контрабандистам, где его примут таким, каков он есть.

Четвёртый: такой выбор он уже делал. Когда-то его «ушли» в отставку из-за конфликта с новым главой Военного приказа. Тот подсунул Елисею боярского сынка, имевшему из заслуг одну красивую фамилию, и велел передать ему дела. Чаадаев потерял всё и докатился до случайных заработков в Москве. Ту историю я знал по бумагам Коршунова: рапорт он подал в день приказа и наверх не написал ни строчки, то есть не торговался ни тогда, ни после. В Астрахани его попробуют купить, припугнуть фамилией и напомнить, что упрямых в дельте хоронят. Его ответ уже однажды стоил ему всего, а такой поступок убедительнее иной клятвы.

Была и оборотная сторона, и я знал её не хуже: порта он не знает, магического дара у него нет, и обе эти дыры закроют те, кого я поставлю рядом с ним.

— Ваше Высочество, — заговорил наконец Чаадаев. — Позвольте говорить прямо.

— Говорите.

— Я польщён вашим предложением, но… У моих воспитанников нет родни, а фамилии только те, что записаны здесь при поступлении. За боярским сыном стоит род, за купеческим — гильдия, за крестьянским — хотя бы деревня со старостой, способным написать жалобу, а за моих, кроме меня, заступиться некому. Жалобу от имени корпуса может подать только его директор. Дальше считайте вместе со мной. Кадеты ничего не приносят в казну и ни на чьи решения не влияют, значит, их довольствие чистый расход. При первом урезании бюджета режут именно такие статьи, потому что за это никто не спросит. Возразить может только тот, кого пустят в кабинет, где режут. Меня там принимают, потому что вы поставили меня директором корпуса, и какой-никакой, но дворянин. Отставного капитана на пятнадцати рублях жалованья дальше приёмной не пустят, его рапорт ляжет в стопку, и в декабре дети останутся без зимней одежды.

Я готовился спорить о нём самом, а он заговорил о детях, и расчёт пришлось перестраивать на ходу.

— Второе, — продолжил он. — Продукты в корпус возят по подряду. Если привезут гнильё, воспитаннику жаловаться некому: родителей нет, а кухарке всё равно. Значит, проверить поставку может только тот, кто сам лезет в мешки. Я лезу, Ваше Высочество, каждый раз. И инструкторов тоже заставляю. Когда я перестану, проверять станет некому, и подряд снова получат те, у кого он уже был. Тот возница, что на Сердцееда работал, у меня из памяти не выходит…

На плацу инструктор скомандовал «кругом», и два взвода повернулись, стукнув прикладами. Полковник не оглянулся.

— Третье, и это главное. Уеду я, и мой корпус станет для работорговцев питомником. Такое уже было: приют, где под вывеской благотворительности детей заставляли заниматься непотребством. Да что я говорю, — он махнул рукой, — вы сами вскрывали эту гниль, и знаете об этом лучше меня. Заведение для сирот тем и удобно, что беззащитные дети в нём уже собраны в одном месте, а персидские дома скупают именно сирот: их никто не хватится. Возят их через Каспий, а Каспий, Ваше Высочество, это Астрахань. Вы посылаете меня закрыть этот канал и забираете меня от тех, кого через него же увезут, как только за ними перестанут приглядывать. Вот и получается, что одной рукой вы закрываете работорговцам путь в Содружество, а другой открываете им дверь в корпус.

Он замолчал. Три довода, и все три о том, что случится с другими после его отъезда. Пожалуй, лучшего подтверждения своему выбору я получить не мог. Оставалось решить названные им проблемы.

Одного повиновения мне было мало. Приказать Чаадаеву я мог легко, и приказ он исполнил бы: слишком многим был мне обязан, чтобы отказаться. Именно это и мешало. Наместник, отправленный в Астрахань отрабатывать старый долг, неизбежно работать будет хуже, а мне там нужен человек, радеющий за дело так же, как и здесь. Значит, его доводы надо было не отклонить, а закрыть. Корпус должен пережить его отъезд без потерь, а директор уехать не расплачиваться со мной, а с гордостью принимать новое назначение.

— Про уязвимость кадетских корпусов к всевозможным урезаниям бюджетов вы сказали верно. Спасибо. Значит, эту дыру стоит закрыть. По новому указу довольствие корпуса пойдёт отдельной строкой в бюджете, — начал я с первого довода, — и её урезание я должен буду согласовать лично. Подряды на поставки в будущем поставят на контроль Крылова со Стремянниковым. Если имелись недоработки, значит, придётся их устранить. К слову, замените кухарку. Контроль поступающих продуктов в том числе и её обязанность. Равнодушие в таком деле опасно. Привезут вам, не дай бог, гнильё, а дети потом потравятся.

Собеседник резко кивнул, потому что наверняка тоже живо представил последствия.

— И третье: директором станет Цаплин, строевую часть примет Фильченко, и оба получат личное дворянство. У Касьяна Петровича, как прежде было и у вас, появится возможность связаться со мной лично в случае любой экстренной ситуации.

Он молчал, и я договорил.

— Корпус ваш отъезд переживёт. Мы не для того этих детей с улиц вытаскивали, чтобы теперь бросить их на произвол.

Чаадаев разжал кулак. Он посмотрел на плац, на младших, ставивших носилки у стены, потом себе под ноги, и я понял, что возразить по существу ему больше нечем и скрывать это он не пытается. Плечи у него остались прямыми. Только подбородок опустился на палец, и шрамы на лице от этого проступили резче.

— Вы знаете, где меня нашли, — голос у полковника сел, но громче он говорить не стал. — Я вновь на своём месте, и вновь меня с него снимают. Снимает тот, кто меня сюда поднял. Наградой это для меня не выглядит, Ваше Высочество. Выглядит повторением, и разница с прошлым разом одна: теперь у этого другое название.

— Нет, Елисей Спиридонович, — твёрдо возразил я. — В прошлый раз у вас отняли дело ради благополучия одного родовитого недоумка. Сейчас ваши успехи на текущем поприще доказали, что вам можно доверить целое княжество. Разница именно в этом.

Я оглядел ребят на плацу: конопатых, тёмных и светлых, низких и высоких, таких разных, но объединённых одной общей бедой.

— А если вы приведёте Астрахань в порядок, меньше детей там останутся без семьи и без средств к жизни. Глядишь, и свой кадетский корпус для сирот ей однажды не понадобится. Вот это я бы счёл хорошим итогом вашей работы…

Он выдержал паузу, и за это время инструктор успел скомандовать «шагом марш».

— Тогда прошу вас об одном, новый указ о корпусе подпишите и огласите раньше указа о моём назначении. Для меня это слишком много значит.

— Это можно устроить.

Чаадаев помолчал, глядя на плац, и добавил:

— В Астрахани у меня осталась родня, Ваше Высочество…

— Звучит, как довод «за».

— Не с моей роднёй, — с кислой миной произнёс собеседник.

Он коротко наклонил голову, и я пошёл к машине.

Закрытые торги артефактами в Вене проводили дважды в год, и попасть в зал можно было только по личному приглашению аукционного дома. Ложи под потолком снимали на чужие имена, и в этом состояло главное удобство: два человека, сидевшие рядом в полутьме, по бумагам вообще не числились в городе. В прошлый раз герцоги виделись в Женеве, в частном салоне над озером, и сводил их тогда банкир, бравший свой процент. Здесь посредник не требовался: хватило одного чужого имени на двоих. Зал внизу освещали только лампы над помостом распорядителя, лица в ложах оставались в тени, и за эту приватность платили не меньше, чем за лоты. Разве что над головами время от времени поднимались таблички с выданными на вечер номерами участников: цифры на них мерцали крошечными светокамнями. Кому принадлежал каждый номер, знал только распорядитель