— Прохор Игнатьевич, дорогой! — бас его заполнил комнату целиком. — А это кто с тобой? Казначей? Хорошо. Сытый казначей считает лучше голодного. Рустам, пусть несут.

Начинать разговор с угощения хан любил, и дело было не в одном гостеприимстве: после обеда человек торгуется ленивее, а с полным ртом не торгуется вовсе. Принесли долму в виноградных листьях, плов с каштанами и сушёной алычой, горячие лепёшки, зелень пучками и гранат, разломленный надвое. Германн ел сосредоточенно и молча, не отрываясь от тарелки, а я с удовольствием угощался, не скрывая этого: готовили в этом доме отменно. Чай подали в тех же стаканчиках с тонкой талией, и слуга, наполнив их, оставил чайник на углу стола.

Дождавшись, пока унесут блюда, Рустам впервые на моей памяти раскрыл свою папку. Внутри лежал договор: два листа плотной бумаги, ханская печать внизу и пустая строка для имени покупателя.

— Слово в слово тот договор, что мой предок подписал с предком Аксентия Евдокимовича, — Джеванширов кивнул на папку. — Подписал он его с родом Вадбольских, потому что этот род держал Астрахань, а всё, что я отправляю на север, идёт через Астрахань. Рода в Астрахани больше нет, и договор надо перезаключать с тем, кто держит город. Теперь это вы, великий князь.

Великим князем он назвал меня, едва дошло до дела, и в этом тоже ничего не изменилось.

Пожелание здоровья, которым хан напутствовал меня в конце того разговора, я вспомнил сразу: «Чем бы у вас там ни кончилось, астраханский посредник должен работать». Тогда я принял это за просьбу не ломать чужую торговлю. На деле хан заранее допускал исход, при котором договор придётся перезаключать со мной, и попросил об одном: чтобы, взяв город, я сохранил посредника. Из того же расчёта он и звонил мне перед войной насчёт наёмников. Победи Вадбольский, хан не потерял бы ничего, а победил я, и он числился тем, кто меня предупредил. Чтобы отказ в этом доме сменился договором, мне понадобилось всего лишь разгромить Вадбольского.

Выбора у хана не было. Моё войско роли тут не играло. Сорок лет хан не продал мимо дилера ни одной бочки, сам называя это своим главным товаром. Откажи он мне, и пришлось бы либо лишиться северного рынка, либо продавать туда топливо в обход Астрахани, то есть сломать порядок, на котором держится его имя. Этот же порядок, зимой не позволявший мне покупать топливо напрямую, теперь вынуждал хана продавать его через меня.

— Объём, — хан приподнял бровь и взглянул на Германна.

Казначей, знавший числа наизусть, всё же раскрыл папку.

— До конца этого года нам хватит того, что хранится в астраханских баках, и топлива с ваших барж, — Германн говорил ровно, глядя хану в глаза. — Вадбольский не успел распродать свой запас. На двенадцатый год просим годовой объём Вадбольского и треть сверх него на первый квартал. Прошлой зимой на севере бензин отпускали по норме, и к весне там выберут всё, что мы привезём.

Погладив подбородок и помолчав, Джеванширов тем же ленивым басом назвал цену, один раз и без оговорок. Я помнил по астраханским книгам, что ровно столько платил Вадбольский.

Торговался Рустам. Мягко, с певучим акцентом, ни разу не повысив голоса, он напомнил, что Вадбольский оплачивал годовой объём заранее, одной суммой, и попросил того же.

— Сторона в договоре новая, — Белозёров покачал головой, — а объём немалый. Выкладывать разом годовую сумму за топливо, которое мы будем получать весь год, я не стану. На двенадцатый год предлагаю поквартально: квартальный объём, квартальный платёж. За неудобство заплатим чуть дороже.

Произнося это, казначей дважды потянулся к перстню и оба раза убрал руку, так его и не коснувшись. Рустам взглянул на хозяина, и хан, едва заметно опустив веки, согласился принимать поквартальную оплату в течение двенадцатого года, а с тринадцатого вернуться к старому порядку. Топливо с барж, ждавших у ханских причалов, оплачивалось при отгрузке. Свои числа Германн наконец произнёс сам, и по тому, как он расправил плечи, я понял, что прошлую зиму он мне так и не простил.

— И одно условие, — хан поднял толстый палец. — Дилер продаёт всему северу: кто пришёл с деньгами, тому и продаёт. Так было при Вадбольском, и на этом стоят мои годовые объёмы.

— Согласен.

Ответил я сразу, и веки хана чуть приподнялись: он ждал, что я стану выговаривать себе право выбирать покупателей. Решать, кому на севере мёрзнуть этой зимой, я не собирался с самого начала.

Тогда, вынув из внутреннего кармана несколько сколотых листов, я положил их на стол между чайником и ханским стаканом.

На верхнем листе помещалась выписка, сделанная людьми Гнездилова из главной книги Вадбольского. Начиная с октября прошлого года, каждый квартал астраханский князь переводил деньги в личную казну хана, и против каждой суммы стояло одно слово: «Письмянка». К выписке Гнездилов подколол копии расписок, скреплённых печатью ханского казначея.

Говорить я ничего не стал. Джеванширов взял бумаги и, прочитав их до конца, перевернул последний лист, посмотрел на чистый оборот и положил всё обратно. Лицо у него не дрогнуло. Рустам у стены не сводил глаз с хозяина, не удостоив взглядом ни бумаги, ни меня.

Зимой Коршунов, выяснив, что письмянскую заявку задерживают по воле самого хана, так и не узнал, кто за это платит, и не нашёл ни одной подтверждающей бумаги. Теперь доказательство лежало на столе, и складывалось всё просто. Пока Новая Письмянка стоит, северу некуда деться от астраханского топлива. Монополия Вадбольского крепнет, а продажи хана растут. Затягивая ремонт, хан выигрывал и без чужих денег, а деньги Вадбольского только подслащивали дело. Ни одного договора он при этом не нарушил: очередь на ремонт ведёт он сам и сам решает, какую заявку отложить.

— Бакинские бригады на Новую Письмянку, — я постучал пальцем по листу. — Этой осенью, как вы и обещали.

Больше я ничего не прибавил, угрожать вслух не требовалось. Хан сам при мне оценил рассказ о соблюдённом слове дороже годового объёма солярки, а записанная на этом листе история говорила обратное. Разойдись она по Каспию, и ни дилеры, ни заказчики больше не поверят, что он соблюдает очередь, и перестанут вносить задатки по заявкам.

Джеванширов плеснул себе чаю и неторопливо отпил.

— Осенью, — хан кивнул. — Первая бригада будет там через десять дней.

О листе он не сказал ни слова, и я тоже.

Только что разобранная мной схема работала бы теперь на меня: дилером стал я, и простой Письмянки пополнял бы уже мою казну, а не казну Вадбольского. Я хорошо видел, чем он кончил. Север, получающий топливо от единственного поставщика, живёт милостью этого человека, и одного года с пустыми заправками хватило, чтобы довести людей до точки кипения.

Помня, как прошлой зимой мои девять земель зависели от чужой воли, я не хотел ставить всё Содружество в такое же положение. Завод, варящий топливо, нужен северу больше, чем мне лишняя выручка. К тому же Урусов с Усмановым и так оставались у меня в долгу, сохранив свои доли в феврале, когда я привёз в Письмянку живого Тенишева. Починенный по моей просьбе, завод привяжет их ко мне крепче любых денег.

А когда завод, благодаря мне, заработает, будет вполне уместно выкупить у каждого из троих совладельцев по восемь с чем-то процента и войти в дело четвёртым полноправным собственником. Триумвирату придётся потесниться и стать тетрархией.

Джеванширов взял чайник, наклонил его над моим стаканом, и из носика вытекла последняя струйка. В прошлый раз после этого меня и проводили. Сегодня же, поставив пустой чайник на угол стола, хан бросил Рустаму через плечо:

— Скажи, пусть принесут ещё.

Отмеренное мне время вышло, а встреча продолжалась.

— Прошлой зимой я звал вас посмотреть порт и сады, — хан поднялся, опираясь ладонью о колено. — Вы обещали приехать и приехали. Пойдёмте, пока светло.

На этот раз мы пошли. Хозяин вёл нас сам, неспешно, переваливаясь на ходу, через сад, где в траве под деревьями гудели осы.