Звук покатился по причалам, и Синеус ощущал даром каждый скелет, до которого тот дотягивался. Кости Водяных взорвались гранатами, и осколки картечью вошли в мясо. Всё уложилось в долю мгновения, но Синеус ощутил этот миг до последней мелочи. Ноги под тварями сложились, вывернувшись коленями назад. Рёбра брызнули обломками, которые прошили шкуру изнутри и веером встали из стыков брони. Хребты треснули по всей длине, и Водяные переломились пополам, будто их ударили о колено, ещё до того, как упали. Черепа разорвало, и из пастей и пустых глазниц забили фонтаны чёрной жижи. Остатки скелетов тут же раскрошились в труху, и каждая тварь осела внутри уцелевшего панциря, как мешок с песком, а из щелей брони вместе с жижей посыпалась костяная пыль.

Один Водяной успел прыгнуть, но долетел до остеоманта уже без костей и шлёпнулся ему под ноги, как мокрая шкура. Твари валились рядами, ближние раньше, дальние следом, и полоса упавших тел катилась от рога к морю быстрее, чем уцелевшие успевали развернуться. Те, что ещё висели на сваях, срывались обратно в воду бесформенными тушами. Сотни скелетов на причалах лопнули за один удар сердца. У кромки звук упирался в воду и глох.

Синеус трубил, пока не кончился воздух, и всё это время рог бился у него в руках, как живой. Над причалами повисло облако костяной пыли и медленно оседало.

Когда он опустил рог, руны на нём погасли, и в гавани стало так тихо, что слышно было, как вода плещет о сваи. От первой ноты прошло не больше десятка ударов сердца, а на причалах от складов до самой кромки не осталось ни одной стоящей твари. Доски под грудами тел почернели от жижи. Резерв опустел разом на 40%.

Первая волна полегла на причалах. Вторая в это время ещё шла под водой.

Она вынырнула у самой кромки, пока Синеус переводил дух. Твари выбросились на доски сразу в трёх местах: у пакгаузов, у кранов и у королевского причала, и стража, выскочив из-за складов, встретила их огнём в упор. Через несколько мгновений люди и Водяные перемешались в общей свалке на причалах, и трубить стало нельзя: рог убил бы людей вместе с тварями.

Спрятав рог, Синеус выпустил из предплечья костяной клинок длиной в руку.

Дальше пошла грязная работа. Он рубил по суставам, по стыкам пластин, где хрящ был тоньше, а у тварей, не защищённых аурой, ломал кости изнутри, дотянувшись до них даром. Когти рассекли ему бедро до кости, и мышцы тут же поползли навстречу друг другу, стягивая рану. Боли он привычно не замечал. Другой твари, вцепившейся ему в плечо, он оторвал голову вместе с куском собственного мяса. На «Эйнаре» ударило палубное орудие, снаряд лёг у кромки и раскидал Водяных, ещё выбиравшихся из воды, по гавани вперемешку с досками. Только теперь завыл сканер на мачте корвета, опоздав на целую схватку.

Лесных Стражей теснили к пакгаузам. Из воды выбиралось всё больше тварей, и гавань держалась на честном слове.

Пробиваясь к очередной из них, Синеус успел подумать, что раз Водяные вышли из рек в море, то под угрозой теперь вся Балтика с проливами и каждый порт на её торговых путях.

Ещё он понял, что толку от него здесь мало: он был одним клинком из многих, а твари шли, пока их гнала песня Кощея. На Рыбинском море гнездо держалось, пока жил Жнец, и рассыпалось в тот миг, когда его хребет лопнул. Значит, и здесь бить надо было в голову. Крикнув старшему из портовой стражи держать пакгаузы, Синеус побежал вдоль набережной к проливу.

Шесть кристаллов Маяка начали лопаться один за другим, каждый с сухим хлопком.

Золотистый свет в спальне дрогнул и ослаб наполовину. Артефактор отдёрнул руки от раскалившейся рамы.

— Перегрузка! — крикнул он. — Кристаллы не держат!

Сигурд вспомнил Детройт: там кристаллы Маяка тоже трескались один за другим, когда их перегрузили нарочно, только перед этим Маяк успел выжечь в Хладе рану, которая так и не затянулась. Здесь свет просто гас.

— Не дожгли, — голос Полины сорвался. Она вела ладонями вдоль позвоночника Свена, от шрама вверх и обратно, и лицо у неё было белым. — Скверна жива, она уже ползёт назад. Без новой силы зона вернётся.

Выхватив магофон, Василиса ткнула в него пальцем, потом ещё раз.

— Молчит, — бросила она.

Княжна сунула магофон в карман и вылетела из спальни, хлопнув дверью.

Сигурд остался на стуле матери, держа брата за руку. Бежать следом он не мог.

Василиса взлетела на стену раскрасневшаяся, с выбившимися из косы прядями, и Эрик понял, что со Свеном беда, ещё до того, как она заговорила.

— Маяк треснул! — крикнула она Платонову. — Свену нужна сила, прямо сейчас!

Прохор обернулся к ней не сразу. Он смотрел на канал, где Йотуны снова и снова мостили разбитую дорогу, и Эрик видел, как у гостя дёрнулась щека. Уйти просто так Платонов не мог, и конунг понимал это не хуже него. Натиск всё это время только рос, и теперь север держался уже не столько на орудиях, сколько на этом человеке. Уведи его сейчас со стены, и через несколько минут Йотуны взберутся на гребень. Значит, прежде чем уйти, Платонову предстояло сломить северный натиск.

Сначала вздрогнула стена. Под дальним берегом пролива, у поднимавшихся из воды гранитных скал, камень пошёл трещинами, и из него начало выходить что-то огромное. Эрик видел, как из гранита выступает голова, потом шея, потом плечи, как камень на ходу темнеет и становится базальтом, как по стыкам между плитами проступает рыжая текучая магма. Длина дракона от морды до кончика хвоста достигала двадцати пяти метров. Раскинувшись на пятьдесят метров, крылья заслонили половину канала. В раскрытой пасти торчали зубы из чёрного алмаза. Оттолкнувшись от скалы, каменный зверь ударил крыльями, и по воде пошли волны.

Он упал на ледяную дорогу всей тушей. Лопнувший под ним лёд утащил в воду десятки Йотунов. Дракон раскрыл пасть, и на лёд хлынула магма, тягучая, рыжая, раскалённая в середине струи добела. Лёд не таял, а взрывался паром, и в этом пару корчились и падали твари.

Проследив за взглядом Платонова, Эрик посмотрел в небо. Низкие серые облака, висевшие над проливом всё утро, потемнели и заблестели: на глазах они становились стеклом. Потом всё это посыпалось вниз.

Обсидиановый дождь накрыл канал от стены до северного берега. Тысячи раскалённых осколков вулканического стекла величиной с ладонь падали на лёд и на тех, кто по нему шёл. Обсидиан прошивал ледяные панцири Йотунов, а лёд, шипя под ним, трескался и проваливался. Над проливом стоял сплошной стеклянный звон.

Криомантию Эрик считал грозным оружием и за всю жизнь не встретил мага, который заставил бы его в этом усомниться. Сила Платонова превосходила его собственную во много раз, и рядом с тем, что творилось сейчас над каналом, его мороз казался инеем на оконном стекле. Несколько ночей назад, у мёртвых лоз жены, он решил встать рядом с этим человеком. Теперь он видел, кого выбрал в союзники.

Йотуны редели на глазах, и северный натиск слабел.

Уцелевшие на кусках льда Йотуны разом остановились, Летуны над проливом закружили на месте. Такой силы Бездушные здесь не ждали и растерялись.

Голос пришёл мне в голову, холодный и тяжёлый, как вода на глубине, и всё же в нём сквозило… удивление, если это слово вообще применимо к безэмоциональной и бездушной твари.

«Хродрик… Тебя здесь не должно быть…»

Так говорить мог только Кощей, а такие твари в волне всегда главные. Меня он не видел, а нащупал по силе, выплеснутой мной вовне, и по ней узнал: эту силу его хозяин встречал и в Гавриловом Посаде, и в Детройте, а что видел хозяин, помнили и его Лорды.

«Он самый, — ответил я. — Уводи своих, пока есть кого уводить».

«Господин указал одну цель, — Кощей говорил медленно и ровно. — Мальчишку в башне. О тебе он не сказал ни слова».

Тварь рассуждала здраво, как человек, а не как зверь.

Потом Кощей замолчал, и я понял, что он слушает своего хозяина.