Оставалось понять, почему Ингрид отдавала сыну собственную жизнь, а не пропускала через себя магию лекарей, которой вокруг Свена было в избытке. Это я тоже примерно понимал. Во-первых, о своём только пробудившемся Таланте Ингрид скорее всего вообще не знала, а значит, не могла и выбирать, что пойдёт по каналу. Такова рода сложная манипуляция требует и строгого контроля над Талантом, чего у неё тогда не было, и понимания, что такая техника в принципе возможна.

Во-вторых, проклятье не рвёт мясо и органы, а выпивает саму жизнь: так же оно убило и Хильду. Целительство сращивает кости и восстанавливает нервы, но восполнить утраченное может только жизнь. Поэтому человека с таким проклятьем лекари спасти не способны: рану они затягивают, а жизнь всё равно уходит.

В-третьих, и это самое главное, принятая через Талант чужая магия лишь пополнила бы резерв Ингрид, а превратить её в жизнь фитомантия не могла. Свою жизнь она передавала напрямую, постепенно угасая, и со стороны это выглядело болезнью. Безопасной меры она не знала и знать не могла: Талантом она не владела, а проклятье пило быстрее, чем та способна была восполнить. Этим её Талант напоминал бесконтрольное переливание крови, способное убить щедрого донора.

— Какой у вас был дар до ранения? — спросил я Свена.

— Витамантия.

Любопытно. Крайне редкая специализация. Во всем Угрюме у нас ровно один такой маг, и то ребёнок.

— Меня учили с детства, и учитель уверял, что к двадцати годам я стану лучшим витамантом Севера. Кое в чём я к двадцати и правда стал лучшим: разворачиваю коляску там, где даже лакей с подносом не развернётся, — парень пожал плечами. — После Хельбьёрна дар угас, так все говорят.

В этом я сомневался: возможно, принца поддерживала именно витамантия, только непонятно как. Сама по себе она превращает в жизнь лишь магию, накопленную в резерве мага. Одного этого запаса против проклятья не хватило бы, а Свен прожил с ним четырнадцать лет. Значит, он откуда-то получал магию сверх собственного запаса.

— Вы замечали за собой что-нибудь странное? — спросил я. — Любые мелочи.

— Замечал. Раз уж у нас консилиум, у меня для него есть данные, — Свен сунул руку под плед.

Он вытащил записную книжку в потёртом кожаном переплёте. Разлинованные в столбцы страницы он исписал плотно, без помарок.

— Я давно веду записи о своём состоянии. Когда лекарь не приходит, ночью холоднее. Мёрзнет не комната, а я сам. В такие недели у моей двери слуги находят дохлых мышей. Иногда находят бабочек. Кошку нашли мёртвой ровно в ту неделю, когда он болел. Видимых ран на них нет. Про холод я отцу не говорил, у него и так хватает забот. Объяснения у меня нет. Диагноз ставьте вы, я только считал.

В моё время князья записывали долги и обиды, а этот парень записывал дохлых вредителей, и толку от его тетради было больше. Я посмотрел на подоконник. Вчерашней бабочки там уже не было.

Из рассказа Свена выходило, что без помощи лекаря его тело, убиваемое проклятьем изнутри, пыталось спастись, забирая жизнь у мелкой живности поблизости. Это было первое проявление… вампиризма, и о нём не знал даже сам Свен. Витамантия не позволяет забирать чужую жизнь, поэтому у Свена скорее всего тоже пробудился Талант. Устроен он так же, как у Ингрид, только она жизнь по каналу отдавала, а сын берёт. Думаю, Ингрид бы тоже так смогла, если бы знала, что делает. Вот только пить жизнь людей она бы не стала: не тот она была человек, да и сил на это ей не хватило бы. Гибли ли тогда звери вокруг самой Ингрид, теперь уже не узнать. Если её угасающее тело и тянуло к себе чужую жизнь, спасти её такие крохи не могли. Талант передаётся по крови: больше чем в половине случаев ребёнок получает его от родителя. Так что шансы велики…

Я заговорил вслух:

— Когда ваш лекарь болел, вы чуть не умерли, и дело тут не в лихорадке. Лекари вас не лечат, Ваше Высочество, а «кормят», сами того не понимая, что именно происходит с их магией. Она идёт по каналу в ваш резерв, а витамантия превращает её в жизнь и сама отправляет туда, где её пьёт осколок. Постоянная подпитка и не даёт вам умереть.

Теперь я знал, куда девалась сила старого лекаря, которую я вчера не сумел проследить магическим зрением. В резерве Свена целительская магия переставала быть целительской и годилась только как топливо для витамантии. Лекари считали, что их сила уходит впустую, и всё равно приходили каждое утро, потому что иначе сыну конунга становилось хуже.

Поэтому-то Оболенский и говорил, что истратил на парня в три раза больше энергии, чем на обычное исцеление.

— По какому каналу? — Свен поднял на меня глаза. — У меня нет никакого канала.

— Есть. Тот же Талант, что был у вашей матери. Вы о нём не знаете, потому что он работает сам по себе.

Переведя взгляд с меня на собственную ладонь, лежавшую на записной книжке, Свен разглядывал её долго и внимательно.

— Выходит, мышей у моей двери душил я. Отец будет счастлив узнать, что вырастил кота, — хмыкнул он наконец.

Коротко засмеявшись, Хоакин на полу тут же закашлялся.

— Бывает хуже, Ваше Высочество, — просипел он, едва переведя дух. — Я знавал одного герцога, который вырастил шакала и ещё этим гордился.

— Почему мыши, а, например, не слуги? — спросил Свен уже ровным, деловым голосом. Он явно понял, что происходило с мелкими вредителями.

— Чтобы забрать чужую жизнь, надо продавить двойную защиту: ауру у мага и волю. У мыши нет ауры и почти нет воли, а спящая кошка не сопротивляется вовсе. Бодрствующего человека защищает хотя бы воля, поэтому мрут звери, а слуги и лекари живы. Против того, что пьёт осколок, мыши — капля в море: удерживают вас лекари, а звери лишь добавляют немного сверху. В ту неделю даже жизнь кошки не восполнила потерь.

Витамантия Свена целиком уходила на то, чтобы превращать чужую магию в жизнь, и лечить рану ей было уже нечем. Снаружи эта работа ничем себя не выдавала, поэтому дар и казался угасшим. Осматривая принца, Оболенский заметил широкие, хорошо развитые магические каналы. Они ежедневно выдерживали нагрузку, какая не снилась ни одному ученику.

Осколок выпивал чуть больше жизни, чем восполняла витамантия, и за годы эта нехватка истощила ткани вокруг раны. Полина заметила последствия раньше, чем мы поняли причину. Свен медленно проигрывал.

— Вы помните хоть что-нибудь из тех дней? — спросил я. — Может, какие-то ощущения?

— Я уже сказал. Горячка, потом похороны.

Я мог лишь догадываться, как всё произошло, но другая картина не складывалась. Талант, доставшийся Свену от рождения, пробудился под руками матери, когда та, умирая, уже не могла поддерживать в нём жизнь. Начав принимать магию лекарей через собственный канал и превращать её витамантией в жизнь, сын стал обходиться без её помощи, а Ингрид, отпустив его руку, умерла: отданную жизнь вернуть она уже не могла. Похоже, потрясение лишило Свена воспоминаний об этих днях, а вместе с ними и о пробуждении Таланта.

Один и тот же Талант мать погубил, а сына спас, и разница лежала именно в витамантии. Эта магия даёт чистую жизнь, прямую противоположность энергии смерти, из которой рождаются Бездушные. Для них она губительна, и любой маг с этим даром опасен для голодных тварей. Резерв обычного витаманта рано или поздно кончается, а резерв Свена через Проводника могут пополнять другие, и потому он становится живым Маяком Жизни. Знал ли Тот-кто-за-Гранью про Талант, спавший в крови матери, или охотился только за витамантом, я сказать не мог. В обоих случаях четырнадцать лет назад враг убирал с дороги того, кто однажды стал бы выжигать его силу.

Закрыв книжку, Свен положил на неё ладонь.

— Она понимала, что делает? — хриплым спросил Свен, не поднимая глаз от книжки.

Хоакин, всё ещё сидевший на полу, ответил не сразу и впервые за утро без всякого позёрства:

— Понимала, что от её руки вам легче, Ваше Высочество. Больше она ничего знать не хотела.

— Я на неё злился, — тихо сказал Свен. — Все эти годы. Что она ушла, когда я только очнулся. Что оставила меня одного со всем этим.