— Ах, потому что… — начал Джексон.

— Ребята! — резко прервала их я, и они замолчали.

Через несколько секунд нас охватил настоящий ужас в этом холодном, тёмном подвале. Я дрожала, пока Уилл, наконец, не нашёл выключатель, и лампочка, подвешенная к деревянному потолку, залила желтоватым светом помещение.

И тогда моё сердце будто выскочило из груди.

Джеймс.

Он сидел на полу, руки подняты над головой. Провода обвивали его запястья, привязанные к ножке старого, покосившегося стола. Голова была опущена набок, глаза закрыты.

Он казался спящим.

Он был всё таким же, как тем утром — с обнажённым торсом и в одних спортивных штанах, но кожа побледнела от холода, а волосы растрепались.

Я толкнула Джексона и Уилла, чтобы протиснуться мимо их фигур и подбежать к нему.

— Джеймс! — позвала я.

Я взяла его лицо в ладони, пытаясь согреть, но он не реагировал. Его голова безвольно следовала за движением моих рук, губы не шевелились. Я коснулась его груди — она была ледяной.

— Джеймс! — закричала я снова и, опустившись на него, попыталась согреть его своим телом.

Уилл возился с проводами, пытаясь освободить его, а Джексон прижал большой палец к запястью друга, проверяя пульс.

Я зависла в этом мгновении, которое казалось вечностью, пока Джексон не запрокинул голову назад.

— Пульс есть, — выдохнул он.

Дрожащими пальцами я приподняла его подбородок.

Скажи что-нибудь. Скажи. Скажи.

Наконец я увидела, как его кадык едва заметно дёрнулся.

Потом его веки слегка задрожали, будто весят тонну.

Я почти была уверена, что ему что-то дали, чтобы одурманить.

— Белоснежка… — выдохнул он едва слышно.

— Джеймс…

— Долго же ты шла, а?

Не думаю, что когда-либо так обожала его сарказм, как в этот момент.

— Зато теперь я здесь, — прошептала я у его губ.

Джеймс медленно провёл потускневшим взглядом по моему телу, до самых обнажённых бёдер, расположенных над его бёдрами.

— Именно там, где тебе и следует быть.

10

Джеймс

День 0

У меня появился новый любимый цвет: белый. Хотя черный я всегда ненавидел. Даже повзрослев и перестав бояться темноты, я все равно его ненавидел. К тому же, после нескольких часов, проведенных в этой темноте, мой мозг начал меня обманывать. Я был так измотан, что одного желания приподнять веки было недостаточно, чтобы их открыть; они казались слишком тяжелыми. Я отчаянно хотел проснуться от этого искусственного сна. Пытался, боролся изо всех сил, но, несмотря на это, не мог пошевелиться. Этот мерзавец застал меня врасплох: ему достаточно было приложить платок к моему лицу, и через несколько секунд я уже был в чистилище.

Это заточение погрузило меня в состояние ожидания, когда я потерял счет времени, но мне удалось выдержать его неизвестно сколько времени. Возможно, потому что я уже бывал в подобной ситуации. Пока я был погружен в эту тьму, мои мысли возвращались к тем ночам, когда я был неподвижен дома, ожидая ее возвращения. К вечерам, когда мое дыхание было прерывистым, а сердце колотилось в груди. Я ждал ее при выключенном свете, чтобы, когда она придет, если она будет не одна, я не узнал, с кем она вернулась. Я не хотел видеть. Я не хотел слышать.

— Почему некоторые мамы убивают своих детенышей-щенков? — однажды я спросил маму Брайана, когда мы были еще в начальной школе и она пригласила меня к себе на ужин.

Я помню тот нежный взгляд, которым она одарила меня через стол, полный жалости и эмоций. Выражение лица, которое бросают на тех, кто слишком слаб, кто просто сдаётся в жизни.

— Сегодня нам это рассказали в школе. Вот почему он спрашивает, — объяснил Брайан, приходя мне на помощь.

На самом деле это было не так. Правда в том, что я искал ответ в онлайн-энциклопедии о животных. И причина была предельно ясна.

Я хотел понять. Найти объяснение тому, почему иногда люди, которые нас создали, ведут себя так странно. Например, почему мама Брайана, которая каждый день была в суде, защищая самых слабых, оставляла своих детей на несколько дней с отцом, который их презирал и контролировал?

В тот вечер за столом, конечно, был и он, но, как всегда, почти не говорил ни слова, интересуясь только оценками за контрольные работы. Амелия всегда была на высоте, Брайан — чуть меньше. А я? Я был всего лишь сыном наркоманки, которая трахалась, когда хотела.

Я его ненавидел.

Я его ненавидел так же, как ненавидел черноту, что засасывала меня, когда я возвращался домой и оставался один, в темноте, в ожидании её прихода.

Я попытался запрокинуть голову, чтобы прогнать эти ощущения из прошлого, воспоминания, что, как иголки, кололи под кожу, создавая новые раны и раскрывая старые. Я всё ещё чувствовал, что тону в этой путанице, когда вдруг услышал знакомые голоса.

Я очнулся от состояния бессознательности, которое мне казалось целым днём, и смог снова дышать только тогда, когда ощутил присутствие Джун над собой. Едва я успел открыть глаза, приятное тепло коснулось моего низа живота.

Это был не сон.

Она была здесь.

Я медленно приоткрыл веки и, наконец, позволил голубизне её глаз заполнить мой туманный разум. Я растворился в её взгляде, казалось, я не видел их целую вечность.

Близость наших разгорячённых тел достигла апогея, когда она приблизила свои губы к моим, позволяя мне ощутить её запах.

Она пахла летом, как всегда.

Сейчас я чувствовал себя в раю.

— Ты в порядке, Джеймс?

Я слабо кивнул и снова закрыл глаза, пока она наклонилась ко мне и руками внимательно осматривала моё лицо, будто хотела убедиться, что на нём нет порезов или ран.

Как бы мне хотелось жить в иллюзии, что я заслуживаю тебя, Джун.

Но в глубине души я понимал, что это не так. Я почувствовал её улыбку на своих губах, а лёгкое дыхание соблазнило мою ротовую полость, приглашая её открыться для долгого поцелуя. Моё тело поддалось инстинкту, движениям, которые уже знало.

Джун была рядом. Её упругие бёдра обхватили мои ноги, сжимая их жаркой, влекущей хваткой. Я хотел коснуться её, но был парализован. И это возбуждало меня. Мой язык дрожал между зубами, жажда её языка была сильной, но она не позволила мне ничего больше. Она задела мои губы ещё одним быстрым поцелуем, затем отвела голову, чтобы поговорить с кем-то. Я был так ошеломлён, что лишь тогда заметил присутствие других людей в комнате и снова открыл глаз.

 Мы не одни, чёрт возьми.

Я поднял подбородок и заметил в полумраке массивную фигуру Джексона. Он наблюдал за мной сверху, обеспокоенный. Затем чуть приподнял взгляд и увидел Уильяма над моими плечами, который пытался найти способ развязать мои запястья.

Хотя эти жёсткие провода терли кожу, я ничего не ощущал — никакой боли. Должно быть, меня сильно одурманили, других объяснений не было.

Я слышал их приглушённые, далекие голоса, словно растворяющиеся в тяжёлой мрачной атмосфере вокруг.

— Где, блять, я?

Вдруг Джун встала. Я смотрел на неё и понял, что она одета крайне откровенно, совсем не так, как обычно. Она всё ещё была рядом, и я сумел прикоснуться губами к её мягкому бедру. Прикосновение к её раскалённой коже вызвало у меня сильный озноб. Я слегка поцеловал её, пока она смотрела на меня сверху. Я бы с радостью спустил этот чёртов костюмчик, если бы не был связан по рукам.

Вскоре Джексон вытащил из случайного ящика лезвие, вероятно, старого ножа, и с его помощью вместе с Уильямом смогли разрезать провода. Как только освободились, мои руки рухнули вниз, тяжёлые, как камень.

— Не могу поверить, что нашла тебя, — воскликнула Джун и снова бросилась на меня.

Я спрятал лицо у неё в декольте, но больше ничего не мог пошевелить: руки всё ещё будто онемели.

— Подожди, ты ледяной. Надо найти одеяло, — добавила она встревоженно, вставая и открывая старый пыльный шкаф рядом, в поисках чего-нибудь, чтобы укрыть меня.