— Будет, — сказал я. — Меньше, чем ножом у вешал.

Он засучил рукав сам, повыше, на здоровой руке — я показал, на какой, и он понял прежде, чем я сказал. И смотрел, как мой ланцет идёт к пузырю Голубева, а от пузыря к его плечу. Две насечки, крест-накрест, неглубоко, до росы. Андрей не мигнул. Голубев, глядя на него, мигнул за двоих.

Одна из женщин на пороге что-то спросила, не сводя глаз с Антипатра. Татьяна ответила ей и обернулась к нему.

— Спрашивает, правда ли вы барановский.

— Правда, — сказал Антипатр.

Женщина постояла, держа девочку за руку, и спросила ещё что-то, уже у меня.

— Спрашивает, будет ли жар, — сказала Татьяна.

— Будет, на седьмой день, небольшой. Пусть не пугается и не кутает.

Выслушав, она шагнула через порог. За ней шагнула вторая.

— Вашбродь, а мне теперь чего? — спросил Голубев, косясь на свой пузырь.

— Тебе теперь рукав опустить и не чесать.

Девочка, младшая, лет шести, увидев ланцет, заревела в голос, и Антипатр, не говоря ни слова, присел перед ней на корточки, так же неловко, как сидел у старухи, и стал показывать ей свою ладонь, пустую, и прятать её за спину, и снова показывать. Девочка ревела, потом смотрела на ладонь, потом перестала реветь и забыла про плечо. Насечку я сделал, пока она искала, куда делась рука. Антипатр поднялся, отряхнул колени и долго вытирал ладонь о штаны, хотя ладонь была чистая.

С пузыря Голубева я снял ещё два стекла, свежих. Бочонок с жестянкой я ради них вскрыл, и Скородумов записал вскрытие с часом, чтобы оно не спутало журнал.

К вечеру их было трое: Андрей и две девочки, лет шести и восьми. Через восемь дней с этих троих брать новое звено. Где будет к тому дню шлюп и где будут они, я не знал.

Татьяна уходила последней. У порога она обернулась.

— Он про корабль спрашивает, — сказала она. — Я сказала, лекарь подумает.

— Думаю, — сказал я. — Завтра скажу капитану.

Руки она держала сложенными, ровно, и кивнула.

С субботы Головнин ночевал на шлюпе. В воскресенье после обедни Новицкий принёс мне свой воскресный столбец, ровный, как и прежние, и я пошёл к капитану в каюту.

В каюте пахло сургучом и мокрым сукном. Доложил я коротко и имён сверх нужного не называл. На берегу женщина, у неё сын от человека с «Камчатки». Просит пустить мальчика на борт, поглядеть.

Головнин слушал, глядя на карту, придавленную по углам свинцовыми грузилами. Кто отец, он не спросил.

— Шлюп военный, Вершинин, — сказал он. — Посторонних не возят. Пустить одного — и завтра у борта будет сорок. Жестокости в том нет. Порядок.

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

Он помолчал, и я ждал. Пальцем он передвинул грузило на карте, на полвершка, и вернул назад.

— Сколько у вас больных на берегу?

— Довольно.

— Берите его в помощь. Лекарской части люди нужны. Это не посторонний, это при деле.

— Слушаю.

— И корпии чтобы было на три месяца, Вершинин. Сам проверю.

На меня он так и не поднял глаз. Грузило лежало там же, где лежало, и рука его с него не сходила.

Я помнил, как в Рио он сказал мне, что ребёнка, заведённого отдельно от команды, ссадит в первом же порту.

Татьяне я сказал в тот же вечер, у вешал. Она выслушала и долго молчала, щурясь на шлюп.

— Рубаху ему чистую дам, — сказала она наконец. — Синюю он обносил.

Ветер опять завернул угол платка ей на рот, и на этот раз она его не отвела.

В понедельник утром Скородумов встретил меня у погреба с журналом в руках, красный, и заговорил, не поздоровавшись.

— Вашбродь! Запасный-то теплеет. Ступеньками. После шести утра — на полградуса и после шести вечера — на полградуса, и назад не садится. Ваш стоит.

— Отчего? — спросил я, хотя ключ кухне давал сам.

Он полистал журнал, водя пальцем по часам, и вдруг хлопнул себя по лбу.

— Так кухня ж! В шесть. Да, в шесть вы им ключ даёте, за рыбой, и дверь настежь. А он у двери!

Запасный бочонок я велел перенести в дальний угол. Скородумов записал это в журнал сам, с часом, и подчеркнул.

— Вот на что мерить, — сказал он, глядя в журнал, мимо меня. — Понял, вашбродь. А записать, что я догадался?

— Запишите. С часом.

Андрея я привёз на шлюп после полудня.

Рубаха на нём была новая, белая, ещё в складках от сундука. Палубу он сперва трогал ногой, прежде чем ступить, потом перестал, и я его не торопил. По трапу на бак он взлетел раньше, чем Прошка успел его окликнуть, и стоял там у шпиля, задрав голову, и смотрел на мачты, пока у него не закружилась голова. Боцман Евдокимов, увидев его на баке, упёр руки в бока.

— Это ещё что за юнга, Андрей Ильич?

— При лазарете, Герасим Иванович. По приказу капитана.

— Ну, коли по приказу, — сказал боцман и пошёл прочь, а у грот-мачты обернулся и поглядел на мальчишку ещё раз, внимательнее.

Дымок вышел к нему из-под шлюпки, обнюхал торбаса и потёрся о них боком.

— Наш кот, — сказал Жуан, сияя, и погладил Дымка против шерсти, отчего тот ушёл обратно под шлюпку.

Пестова в тот час как раз вывели наверх, на его час света, и он сидел у грот-мачты на бочонке, под часовым, щурясь, с пучком щавеля в кулаке. Щавель он жевал медленно, морщась, и, увидев меня, привстал.

— Дают, ваше благородие, — сказал он. — С середы. Я считаю.

Я посадил Андрея у лазарета, на бухту, и дал ему старое полотно и корзину — щипать корпию. Её нам надо было на три месяца вперёд, и Прошка показал ему, как тянуть нитку, чтобы она не рвалась. Ладонь я перевязал ему утром свежей тряпицей. Щипал он здоровой рукой. Больную он держал сбоку, отставив локоть.

— А пузырь когда? — спросил он, не поднимая головы от полотна.

— Дней через шесть. Считать надо от субботы, а не от нынешнего.

— А дальше?

— Потом с тебя будем брать, другим детям.

Он подумал над этим, тянул нитку, и нитка не рвалась.

— С меня, — повторил он.

Потом спросил Прошку, где спят матросы, и Прошка, раздувшись от важности, сказал, что в кубрике, на подвесных койках, и что покажет, ежели я позволю.

Вечером Головнин назначил запечатывание третьего списка на утро, к отходу галиота. Держал он галиот неделю не ради одной описи. Тем же пакетом уходил его рапорт министру по конторским книгам, с тем, что нашёл в них Антипатр. Письмо моё к Мэри лежало уже у шкипера галиота, в общем пакете, запечатанное. Перед тем как отдавать третий список под печать, я пошёл в склад сверить его с местами в последний раз.

Склад мне отпер конторский, тот самый, что держал фонарь в первый день.

— Опять к ней, ваше благородие? — спросил он, не глядя на рогожу.

— Опять.

Часовой у ящиков узнал меня и посторонился. Я сел на пол у третьего места, со свечой, и стал вынимать паклю слой за слоем, как вынимают перевязку, присохшую к ране.

Десять гнёзд были там, где я их записал. Девять опустели при мне, одно было пустым до меня. Пакля в них слежалась по форме того, что лежало, и форма держалась. Под нижним слоем, у самого дна, пакля была плотнее и темнее, и я сперва подумал, что это сырость. Только сырая пакля формы не держит. Я разгрёб её бережно. В первый раз я до дна не дошёл. Гнёзда я считал поверху, там, где вещи лежали, а нижний слой держал их снизу, и разбирать его было незачем.

Это была вмятина, и края её я нащупал пальцами. Одиннадцатая, длиной в пол-локтя, узкая. На дне её, на пакле, лежало бурое пятно, какое оставляет ярлык, тёртый скипидаром.

Я пересчитал гнёзда снова, сначала. Потом ещё раз, вынимая каждую горсть пакли и кладя её на пол рядом. Вышло одиннадцать все три раза.

Когда эту вещь вынули, я теперь догадывался. Лист Тихонова с хлебной камерой я помнил до штриха. Двое у мешков, фонарь снизу, и один на коленях у рогожи тянет из-под неё бурое. Длиной это бурое, выходило, было в пол-локтя. Тянули его в море, до Кальяо, и до Кадьяка у нас был один порт.