Под приём мне отвели пустой амбар при конторе. Вакцины никто не просил. Несли то, что носили в себе с осени.

Первыми пришли те из промышленных, кто зимовал на дальних артелях. Дёсны у них были рыхлые, синие у зубов, и зубы шатались у меня под пальцем. Ноги отекали до колен, и у двоих разошлись старые рубцы, затянутые ещё прошлым летом. За ними шли переломы, сросшиеся криво, голень с выгибом наружу и кисть, которую никто не вправлял и которая теперь не сжималась в кулак. У одного на голени сочился свищ, вторую зиму. Глаза у тех, кто ходил за зверем по льду, красные, с гноем в углах, и смотрели они, щурясь, даже в амбаре.

Работал я всё быстрее, и Прошка не поспевал подавать корпию. Следующего я брал, не дав прежнему опустить рубаху. Цинготным я велел варить хвою, ветки, что ни на есть молодые, и пить отвар по утрам, кружку натощак.

— Хвою? — спросил бородатый, с синими дёснами. — Мы не козы, господин лекарь.

— Козы цингой не болеют, — сказал я. — Пей.

Амбар засмеялся, и бородатый засмеялся тоже, прикрыв рот ладонью.

Нарывы я вскрывал, свищ чистил. Глаза промывал остуженной водой с квасцами и показывал, как промывать самим, и до вечера руки у меня пахли гноем сквозь уксус.

— Кто вправлял? — спросил я хозяина кисти.

— Никто, господин лекарь. Сама срослась, к Рождеству. Весло держит, и ладно.

Сломать её снова и сложить я бы мог. Только через неделю он ушёл бы с ней на промысел, в лубке, и срослась бы она хуже прежнего. Кисть я трогать не стал.

К полудню в амбар ввалились Литке с Врангелем, мокрые по пояс, весёлые.

— Андрей Ильич, у Лисянского банка в проливе не там! — Литке встряхнул тетрадью. — На две сажени мельче, чем у него, и на полкабельтова к северу! «Нева» тут всё наврала!

— Не всё, — сказал Врангель. — Мыс у него верный. Промер он клал зимой, в туман, со шлюпки, и лотлинь у него, видно, сносило течением.

— Мыс верный, а банка нет! Они тут на «Неве» полгода зимовали и банку так мимо и положили! Мы её нынче же всю обойдём, до последнего камня!

Следом в дверь заглянул подштурман Козьмин, ходивший с ними на промер. Попросил он у меня мази для гребцов, у которых трескались руки на вёслах, взял горшок, кивнул и ушёл.

Мичманы ушли на промер Чиниатского залива, споря на ходу про банку, и голоса их мне ещё долго было слышно с воды.

На пристани выгружали муку. Распоряжался там квартирмейстер Михеев, человек лет тридцати пяти, с лицом, обветренным до красноты, какая садится на лицо раньше срока. Кули он считал вслух, сбиваясь и начиная сызнова. Лес здешний он знал. Матросам он говорил, какое бревно под настил брать, а какое не брать, и говорил со знанием, какого у прочих на шлюпе не было. Я прошёл мимо и ничего у него не спросил.

Опись начали на третий день, двадцать второго, в складе, при открытых воротах. Земля к этому дню у меня под ногами встала, и только рука, когда я нагибался к ящику, ещё искала поручень. Писал я на бочке, подложив доску. Скородумов держал свечу и читал мне нумера с ярлыков, где их можно было прочесть. Двое конторских ждали у двери и строку за строкой подписывали после нас со Скородумовым, медленно, выводя по буквам.

«Первое. Банка стеклянная, в обхват, под пузырём бычьим и воском, пузырь надрезан с угла мною, для пробы спирта. В ней голова человеческая, мужская, в спирту, сосуды налиты красным воском, глаза стеклянные. Нумер на ярлыке затёрт».

«Второе. Банка малая, под пузырём. В ней кисть руки правой, мужской, сосуды налиты. Ярлык латинский, нумер затёрт».

К полудню в описи набралось девять строк. Ворота мы держали настежь, чтобы свидетелям было видно руку, и с воды тянуло в них весь день. Пальцы у меня закоченели так, что перо я держал в кулаке, и Скородумов дышал на свои, прикрывая свечу.

Едва я взялся за десятую, из-за мыса показалась партия. Байдарок было десятка три, и шли они одна за другой, не сбиваясь, и вёсла поднимались у всех разом. Передовщик, русский, с бородой, белой от соли, вылез на гальку сам и долго стоял, расставив ноги.

— Девятые сутки в пути, господин лекарь, — сказал он. — Ночуем где придётся, на берегу. Один у меня кровью кашляет. Прочие отогреются. Партия на промысле до осени, а этих я привёл с первой добычей.

Гребцов вынимали из байдарок на руки. Сами они выйти не могли, ноги у них не разгибались. Осматривал я их тут же, на гальке.

Таких плеч я не видел ни у одного марсового. Мышцы бугрились на них от шеи до локтя. Плечо гребца я взял в ладонь и повёл его руку вверх и назад, и сустав пошёл свободно, во все стороны, как не ходит у нас. Мозоли у них лежали там, где у матросов их нет, на ребре ладони и у основания большого пальца. Спины у них были прямые. Колени же, после девяти суток в байдарке, веса не держали, и встать гребец мог, только опершись на весло. Ели они тут же, у огня, сушёную рыбу с нерпичьим жиром, и жевали медленно, глядя в огонь. В той жизни я видел такие плечи у гребцов на реке, у тех, кто гребёт с детства, и считал их породой. Здесь это была работа, двадцать лет весла. Рангоута у них не было никакого, и я, проходивший это море под парусами полгода, смотрел на эти плечи и молчал.

Двоих я отправил в амбар. У одного текло из уха, у другого кашель шёл с кровью, и щёки под загаром горели пятнами. Его я положил отдельно, в углу у окна, и велел Прошке поить больного из его же кружки и кружку ту не мешать с прочими.

К вечеру в амбар потянулись из селений. Шли женщины, с детьми на руках и за руку, шли старики, опираясь на весло, как на палку. Девочка лет шести держалась за ухо и не плакала, только глядела на меня снизу. Старика с гноем в глазах привела старуха, и она же, когда я спросил, где у них сын, махнула рукой в море. Мужчин в силе среди них не было ни одного. Всех угнали на промысел, до осени.

Головнин третий день сидел в конторе над книгами и спрашивал приказчиков поодиночке, при Муравьёве. Я видел их, проходя мимо крыльца. Выходили они от него красные и в дверях надевали шапку не сразу.

Двадцать третьего был праздник Вознесения, и за опись я сел только после обедни. Лобанов пришёл в склад, когда я писал четырнадцатую строку.

Встал он у ворот с непокрытой головой. Глаза у него были красные, и веки отекли, как отекают после бессонницы. Руку, которой он взялся за косяк, била мелкая дрожь, и он её не прятал. Дыхание я считал по привычке. Шло оно часто, двадцать раз на минуту.

— Три ночи не сплю, Андрей Ильич, — сказал он. — Как глаза закрою, так она на меня и смотрит.

Скородумов поставил свечу и вышел, не дожидаясь, чтобы я его попросил. Конторских я выслал за ворота сам, и Лобанов отошёл вглубь склада, к рогоже.

— Семнадцать лет вожу для Компании, — сказал Лобанов. — Думал, туда табак вожу да железо, назад мех. А возил вот это. Укладывал сам, в Кронштадте, в августе, по описи, и углы у них медью обиты, я ещё тогда подивился, что богато. Я их и подымал. Тяжесть в них ходила и плескалась. Я думал, вино посольское, в соломе.

Про ящик у ахтерлюка я промолчал. Лобанов постоял, глядя на банку под рогожей.

— Половину скажу. Места шли через Кадьяк. Лежать им здесь не велено было. Дальше их должны были отправить туда, где за такое платят по-другому и где русское судно не досматривают.

— Куда?

— Это вторая половина, Андрей Ильич. Её я не скажу. А в Петербурге…

На этом он остановился. Губы у него ещё шевельнулись, и больше ничего.

— Прощения я не прошу, — сказал он погодя. — Об одном прошу. Чтобы в бумаге имя моё стояло не там, где я в складе стоял.

— Обещать не стану, — сказал я.

Он кивнул. Пятнадцать капель опийной настойки я отсчитал ему на ложку тут же, на бочке, и он выпил их при мне и не поморщился.

— Спите нынче, Пётр Севастьянович.

— А писаря куда? — спросил он уже в воротах.

— Решать капитану.

Ушёл он, держась ближе к стене.

Вечером я передал Головнину слова Лобанова, как они были сказаны. Он выслушал и ничего не записал.