Хотя СМИ создают впечатление, что беженцы единогласно рассказывают истории ужасных зверств, журналисты изредка замечают, что рассказы на самом деле более разнообразны. Джон Фрейзер из канадской Globe and Mail, чьи материалы о Вьетнаме мы коротко обсуждали в четвёртой главе, также посетил лагерь камбоджийских беженцев во Вьетнаме, «полностью готовый услышать множество историй о массовых казнях, кровавых обезглавливаниях и жестокости красных кхмеров», особенно учитывая, что лагерь находился всего в пятидесяти милях от границы, где шли «смертельные бои»:
К своему удивлению, я услышал множество рассказов о лишениях, но не о зверствах – за исключением одного вторичного свидетельства об исполнении казни двух человек. Истории о жизни в Камбодже были достаточно мрачными, и рассказы о зверствах в целом подтверждались, но в этом лагере никто не смог рассказать мне ни одного такого случая. В конце концов я был вынужден спросить, знает ли кто-нибудь об исполнении казни, и лишь после долгого времени мне рассказали эту вторую-рук историй. Я не делаю из этого никаких выводов, кроме того, что это было странно – с таким количеством беженцев не удаётся получить больше сведений, особенно учитывая, что такие сведения были бы полезны для вьетнамской пропаганды.
Мы знаем только одного говорящего на кхмерском языке западного исследователя, специалиста по Камбодже, который посещал лагеря беженцев в Таиланде без присмотра властей, – Майкла Викери. Он сообщает следующее о своём визите в августе 1976 года:
«Поскольку я говорю по-кхмерски, я был для них чем-то вроде диковинки, и собрать вокруг себя толпу, слушавшую мои вопросы или просто неорганизованный разговор, не составляло труда. Вскоре стало ясно, что среди беженцев существует большое разногласие относительно условий в Камбодже. Некоторые настаивали на версиях о жестокостях, другие отрицали их или подчёркивали, что убийства были редкими и происходили по вине жестокости отдельных лидеров. Таким образом, многие беженцы признавали, что покинули страну потому, что не любили суровые условия труда при новом режиме, а не потому, что сами были под угрозой смерти или жестокого обращения. Впрочем, это уже было очевидно при внимательном чтении газетных публикаций. Более же любопытно было то, что однажды, когда мы остались с одним мужчиной наедине, он сам обратил внимание на отсутствие единодушия и добавил, что посторонние этого не замечают, потому что не понимают кхмерский язык. По его словам, власти лагерей организовали франко- и англоязычных беженцев как информаторов, чтобы они излагали журналистам официальную линию.»
Мы вернёмся к опубликованным и частным комментариям Викери, которые ценны и весьма уместны.
Не каждому, кто интересуется анализом рассказов беженцев, предоставляется такой доступ, какой Министерство внутренних дел Таиланда дало Баррону и Полу. Специалист по Камбодже из Корнеллского университета Стивен Хедер – бывший журналист в Пномпене, владеющий кхмерским, автор статей о современной Камбодже и известный своей скептической оценкой выводов, которые журналисты делают после организованных туров по лагерям беженцев, – получил финансирование от Совета по социальным наукам и программы Фулбрайта для систематического исследования послевоенной Камбоджи на основе свидетельств беженцев и радиопередач Пномпеня. Однако генеральный секретарь Национального исследовательского совета Таиланда сообщил ему, что «нынешняя политическая ситуация в Таиланде не позволяет рассматривать подобного рода исследование. Поэтому, если вы всё ещё намерены проводить исследовательскую работу в Таиланде, просим вас изменить тему». Один из способов создать впечатление, что рассказы беженцев *всегда* и *без исключений* сообщают об atrocities, – это не допускать компетентных исследователей, владеющих кхмерским и не нуждающихся в сопровождении тайских министров или «избранных командиров лагерей», к самостоятельному изучению свидетельств. У нас нет сомнений, что когда Хедер опубликует свои материалы о современной Камбодже, его работу раскритикуют те, кому не понравятся его выводы, утверждая, будто он «игнорирует данные беженцев».
Подведём итог. Несколько моментов заслуживают внимания. Сообщения беженцев следует воспринимать всерьёз, но осторожно. В своём желании получить «доказательства», которые можно использовать для очернения режима в Камбодже, такие репортёры, как Баррон и Пол или Генри Камм, судя по их собственным признаниям, не соблюдали самых элементарных предосторожностей, которые должны быть самоочевидны для любого серьёзного журналиста и на которые специально указывают Поншо, Твайнинг и другие. Средства массовой информации, кроме того, имеют свои собственные критерии того, какие свидетельства подчёркивать, а какие игнорировать. Чтобы оценивать рассказы беженцев, необходимо учитывать сильную предвзятость как в отборе историй, так и в обращении с ними. Кажущаяся единообразность свидетельств беженцев отчасти является артефактом, отражающим предвзятость СМИ. В частности, было бы трудно построить аргумент в пользу тезиса о централизованном руководстве и планировании жестокостей, основываясь на предполагаемом единообразии рассказов, поскольку на самом деле наблюдается значительное разнообразие; чтобы поддерживать такой тезис, нужны другие доказательства – например, документальные. Нежелание тайских властей допускать независимые научные исследования также вызывает вопросы, учитывая очевидный интерес Таиланда – разделяемый западными СМИ и правительствами – представить максимально негативную картину послевоенной Камбоджи. Мы рассмотрим эти вопросы подробнее ниже, но даже краткий взгляд на обращение со свидетельствами беженцев показывает необходимость осторожности.
Сообщения беженцев – один из важнейших источников информации об обществе, столь закрытом от внешнего мира, как послевоенная Камбоджа. Вторым звеном в цепи передачи информации, поддающимся определённой независимой проверке, являются журналисты и другие люди, которые передают эти свидетельства. Исследовать их надёжность – важнейшая задача при оценке материалов, доходящих до общественности. Тех, кто выражает скептицизм относительно газетного шквала, обычно обвиняют в том, что они отказываются верить рассказам несчастных беженцев – позиция, которую куда легче продавать, чем правду: что на самом деле они ставят под вопрос прежде всего надёжность тех, кто *передаёт* – и, возможно, *использует* – страдания беженцев и их предполагаемые слова. Когда рассказы беженцев передаются журналистами, чья порядочность доказана, они заслуживают большего внимания, чем когда источник неизвестен или явно заинтересован. Когда репортёр «Правды» описывает ужасы американских бомбардировок Северного Лаоса, разумный наблюдатель будет более скептичен, чем когда аналогичные свидетельства предоставляет Жак Декорне из *Le Monde*. Точно так же, когда Лео Черн, председатель Международного комитета спасения, говорит о варварстве Красных кхмеров, разумный читатель вспомнит прежнюю историю этого давнего апологета американского насилия и угнетения, скрывающего своё убогое поведение под гуманитарной риторикой – например, его крайне циничное описание жертв американских бомбардировок в Южном Вьетнаме: «Существует более 700 000 дополнительных беженцев, которые недавно бежали из сельской местности, контролируемой Вьетконгом, и своим бегством выбрали скудное убежище, предоставляемое правительством Южного Вьетнама».
Определить надёжность тех, кто передает сообщения, – важнейшая задача для всех, кто стремится узнать правду – будь то о Камбодже, будь то о современной фазе империалистической идеологии. Существует лишь один способ исследовать этот вопрос: внимательно следить за тем, как используются цитаты и доказательства. Подобное исследование может показаться бессмысленным, неуместным или даже жестоким тем, кто уверен, что уже знает истину. Лакутюр выражает чувства, которые нередко встречаются, в своих «Поправках»:
«Столкнувшись с предприятием столь же чудовищным, как новое камбоджийское правительство, следует ли считать главной задачей выяснение того, кто именно произнёс бесчеловечную фразу, и убил ли режим тысячи или сотни тысяч несчастных людей? Имеет ли решающее историческое значение знание того, было ли в Дахау сто тысяч или пятьсот тысяч жертв? Или расстрелял ли Сталин тысячу или десять тысяч поляков в Катыни?»
