Макговерн далее заявил о «преступлении, когда, по оценкам, два миллиона невинных камбоджийцев систематически уничтожаются или морятся голодом их собственными правителями», о случае «геноцидальной политики», который не может быть проигнорирован «Соединенными Штатами, как ведущим поборником прав человека». В тот же день по телевидению CBS он заявил, что «здесь мы имеем ситуацию, когда в стране с населением семь миллионов человек, возможно, до трети из них были систематически уничтожены своим собственным правительством», то есть «бандой убийц, захватившей это правительство». Он вернулся к той же теме несколько дней спустя, заявив в Конгрессе, что «банда убийственных головорезов систематически убивает своих сограждан. Сообщается, что два миллиона камбоджийцев были уничтожены».
Если 2–2,5 миллиона человек, около трети населения, были систематически уничтожены бандой убийц, захвативших власть, то Макговерн готов рассмотреть возможность международного военного вмешательства. Мы предполагаем, что он не стал бы выдвигать это предложение, если бы число погибших было меньше, скажем, в 100 раз – то есть 25 000 человек, – хотя и это было бы достаточно ужасно. Он также вряд ли предложил бы такую крайнюю меру, если бы смерти в Камбодже были не результатом систематического уничтожения и голода, организованных государством, а в значительной степени объяснялись местью крестьян, действиями недисциплинированных военных подразделений, вышедших из-под контроля правительства, голодом и болезнями как прямыми последствиями войны США или другими факторами. Макговерн, как и все остальные, не призывал к военному вмешательству, чтобы остановить очевидную резню примерно одной шестой части населения Восточного Тимора в ходе индонезийского вторжения, хотя в этом случае простое выражение недовольства со стороны правительства, предоставляющего военное оборудование, дипломатическую и экономическую поддержку этим зверствам, могло бы вполне остановить убийственный натиск.
Предположив, что факты все же имеют значение, мы естественно спрашиваем, на чем основывались конкретные утверждения Макговерна. Запрос в его вашингтонский офис не выявил никакого источника этих обвинений или документальных доказательств в их поддержку. Интересно, что призыв Макговерна к вмешательству, широко обсуждавшийся в прессе (иногда с оттенком насмешки из-за его репутации “голубя”), не был подвергнут критике на том основании, что у него, похоже, не было серьезных оснований для своих обвинений. Насколько нам известно, ни один журналист не сообщил о попытке выяснить у Макговерна, какие доказательства, если таковые имеются, стояли за его конкретными утверждениями о фактах, сопровождавшими призыв к военному вмешательству. (По нашей просьбе один телевизионный журналист все же сделал такой запрос и получил от сотрудников информацию, что источником мог быть Лон Нол! Ради репутации Макговерна мы предпочли бы верить, что цифры были просто придуманы.)
Исходя из того, что факты имеют значение, мы рассмотрим освещение послевоенной Камбоджи в западных (прежде всего американских) СМИ. Мы сразу признаем, что для тех, кто “знает истину” независимо от фактов, такое исследование покажется малоинтересным. Как и в других обсуждаемых случаях, наша главная цель – не установить факты о послевоенном Индокитае, а исследовать их преломление через призму западной идеологии – задача совершенно иного рода. Мы рассмотрим, какие виды доказательств используют СМИ и те, кто наивно доверяет им, и каковы критерии отбора из имеющихся материалов. Мы увидим, что общая теория Свободной прессы, хорошо подтвержденная тем, что мы уже рассмотрели, снова получает яркое подтверждение: чем серьезнее обвинения в преступлениях, приписываемых врагу, тем больше внимания они обычно получают. Разоблачение ложных сведений считается в значительной степени несущественным. Ситуация здесь отличается от фабрикации зверств “гуннов” во время Первой мировой войны, как уже обсуждалось: тогда фальсификации были разоблачены лишь спустя годы, а в данном случае они продолжают всплывать, хотя опровергаются сразу. Ответственность США в значительной степени игнорируется, хотя критики вроде Жана Лакутюра не виновны в этом невероятном моральном упущении, и практически не предпринимается попыток рассматривать послевоенную Камбоджу или достоверность сведений о ней в свете исторического опыта, подобного тому, о котором шла речь во второй главе.
Лон Нол
Поншо отмечает, что существует первичное основание поддерживать обвинения в зверствах: “исход более ста тысяч человек – это факт, и весьма значительный, сам по себе вызывающий множество вопросов.” Мы бы добавили, что по аналогии те же соображения применимы и к другим случаям: исход примерно ста тысяч человек, бежавших от победителей Американской революции, также вызывает вопросы, особенно если вспомнить, что белое население тогда составляло около 2,5 миллиона по сравнению с 7–8 миллионами камбоджийцев, и что это произошло после войны, которая велась гораздо менее ожесточенно и не сопровождалась сопоставимыми зверствами со стороны иностранных держав.
Большая часть хорошо разрекламированной информации о послевоенной Камбодже происходит из рассказов беженцев – или, точнее, из сообщений журналистов и других людей о том, что, как утверждается, сказали беженцы. На основе таких свидетельств наблюдатели делают выводы о масштабах и характере якобы совершённых в Камбодже зверств, и эти выводы затем распространяются (часто в изменённом виде) в прессе или в коридорах Конгресса. Например, Баррон и Пол приводят примеры того, что они якобы услышали от беженцев, а затем заключают, что правительство Камбоджи стремится к геноциду – вывод, который затем в разных формах повторяется комментаторами. Аналогично Поншо приводит примеры сообщений беженцев и заключает, что правительство занимается “убийством народа”, приводя оценки числа казнённых или ставших жертвами централизованной политики. Рецензенты и другие комментаторы затем сообщают публике, что Поншо показал: камбоджийское правительство, проводя “автогеноцид”, сопоставимо с нацистами, а возможно, и хуже. На каждом этапе передачи обвинения, как правило, усиливаются, что мы увидим далее.
Очевидно, что серьёзное исследование фактов и их интерпретации должно касаться нескольких вопросов: (1) характера свидетельств беженцев; (2) отбора СМИ из имеющихся данных; (3) достоверности тех, кто передаёт свою версию свидетельств беженцев и делает из них выводы; (4) дальнейших интерпретаций, предлагаемых комментаторами на основе выбранных ими материалов. Мы сосредоточимся на третьем и четвёртом вопросах, но несколько замечаний следует сделать и о первых двух.
Общеизвестно, и это очевидно любому, кто когда-либо имел дело с беженцами, знаком с историей или просто пользуется здравым смыслом, что “к рассказам беженцев действительно нужно относиться с большой осторожностью.” Это банальность, которую обычно игнорируют. Например, удостоенный Пулитцеровской премии специалист New York Times по беженцам из коммунистических стран интервьюировал камбоджийских беженцев в Таиланде “в клетке размером 8 футов на 10 футов в полицейском участке этого провинциального центра”, где “9 мужчин жались на голом полу”, почти не говоря и глядя “в узкое пространство перед собой притуплёнными глазами.” Ему не приходит в голову – ни здесь, ни в других местах – относиться к рассказам, данным при таких обстоятельствах, с той “большой осторожностью,” о которой справедливо говорит Поншо. Книга Баррона и Пола, популярная в СМИ, основана в значительной степени на посещениях лагерей беженцев, организованных частично представителем тайского министерства внутренних дел, чьи “знания и советы также предоставили нам неоценимое руководство.” В лагерях, доступ в которые они получили при помощи этого тайского чиновника, отвечающего за вопросы внутренней безопасности, включая антикоммунистическую полицию и пропагандистские операции, они “обратились к лидеру лагеря, избранному камбоджийцами, и на основе его знания своего народа составили список беженцев, которые казались перспективными информаторами.” Легко представить, какие именно “информаторы” показались бы “перспективными” этим ревностным искателям истины, к которым мы ещё вернёмся. Комментируя это, Портер отмечает, что “вожак кхмерского лагеря работает в тесном контакте и подчинении тайским чиновникам, управляющим лагерями, и поддерживаемой тайским правительством антикоммунистической камбоджийской организации, проводящей рейды и разведоперации в Камбодже.” Лагеря и их руководители фактически находятся под контролем Таиланда, а живущие там в нищете беженцы полностью зависят от прихотей яростно антикоммунистических тайских властей – факт, который должен быть очевиден журналистам и должен был бы внушать осторожность, но полностью игнорируется Барроном и Полом, а также многими другими. Эта история слишком уж полезна, чтобы относиться к ней с необходимой осторожностью.
