Алый солнечный свет пробивается сквозь завесы кровавого геля. Хихикающие рыбаки всегда так говорили: ничто не кровоточит так, как печень. План Джея сработал — он пробил дыру в ките — и он поднимает голову, словно этого достаточно, чтобы выбраться. Его кожа головы упирается в что-то твёрдое. Он заперт. Воздуха по-прежнему нет. Шестьдесят тонн кашалота сместились, и теперь нет желудка, который мог бы его защитить. Если опрокинется не тот орган, обрушится позвоночник — что угодно, — Джея раздавит.

Взрывы артиллерии: сапоги топают по океанским волнам. Скрип весел в уключинах, люди собираются, пробираются через залив, усыпанный выпавшими внутренностями, так близко, что их крики звучат пронзительно и сухо. Еще и другие звуки — повторяющееся, гулкое «твак, - словно эхо взорванной им бомбы, но свежее, четче, лучше.

Почти так же хорошо, как воздух.

Рука Джея запуталась в паутине липкой ткани, нога застряла в «тыкве-фонаре» разорванного органа. Теперь он визжит, грудь подергивается, он вдыхает кровь вместо воздуха, она сгущается в горле. Другая кровь, однако, липко засыхает на его лице, что говорит ему о наличии ветра, но где, блядь, он?

Он прищуривается сквозь багровый свет и не видит ни одного из тех конфетных цветов, которыми в учебниках по биологии обозначают органы: - легкие» — сиреневые, - почки» — коричневые, как имбирный пряник, - кишечник» — розовый, как жевательная резинка. Всё красное — куски кита, маскирующиеся под случайные предметы, вытащенные из мусорного контейнера. Окровавленные стеллажи, окровавленные блузки, окровавленные тарелки, окровавленные перчатки бейсболиста, ложе из окровавленных, сдувающихся воздушных шаров. У Джея галлюцинации, потому что он умирает, он — Митт на свалке Шеол, ныряющий в ад.

0

Струйки воздуха, кашель сквозь пробитые лёгкие, рвотные позывы и движение ползком — единственное, что он умеет делать, то, чем он займётся до самой смерти. Под диафрагмой, изрезанной как пальмовые листья, над холмом жира, но под провисшими козырьками кожи, всё это колышется в такт прибою. Ветер сильнее, солнце жарче, люди громче. Здесь кто-то есть, разве ты не видишь, что я здесь?

Они умоляют его.

Так же как и звуки «твак, - твак, твак, твак.

Кислород иссяк, пульс пропускает удары, клетки мозга погружаются во тьму.

Лицо Джея погружается в стену мяса.

Каждая часть кита, к которой он прикоснулся после взрыва, была сломана, разорвана, изорвана, соскоблена, отрезана, превратилась в желе, расплавилась. Кроме этого.

Сердце кита.

Вдвое больше Джея, триста кожастых фунтов дрожащих мышц и подергивающейся паутины вен. Валун на пути бегства Джея, неподвижный, последнее слово. Неважно, сколько людей пришло, они никогда не найдут его за сердцем.

Джей обхватывает руками столько, сколько может.

Он обнимает сердце.

Он чувствует, как последняя капля воздуха вытекает из его горла. Ему всё равно. Он отпускает его с поцелуем — его холодные, потрескавшиеся губы встречаются с горячими пульсациями сердца. В конце концов, все клише оказываются правдой. Лишённое своей жёсткой кожи, неуверенности и сожалений, сердце — это любовь. Джей возвращает её обратно.

Тихий шепот.

Словно пена, сдутая с волны.

Джей прислушивается. Немного растерянности. Не то, что он хочет чувствовать в последние секунды своей жизни. Быстро, затем громогласно, как столкновение приливов, раздаются упреки мамы, Нэн и Евы — лично в «In-N-Out Burger, - по телефону, электронной почте и в SMS, повторяя предсмертную мольбу Митта: - Не разбивай мне сердце, не разбивай мне сердце, не разбивай мне сердце.

Шепот папы, наконец, даёт Джею разрешение поступить наоборот.

(Разбей его)

0

Ради отца, матери, сестёр он это делает. Джей впивается лицом в сердце, его рот — самая широкая рана, и он кусает, грызёт и разрывает, как собака. Его руки превращаются в лопатки, пронзая, копая, вырезая швы вдоль артериальных путей и вскрывая их; через щель проникает его рука, затем плечо, другая рука, голова. Внутри скинии из плоти, погруженной в кипящую кровь, зубы скрежещут по резиновым клапанам, руки находят предсердия, чтобы разорвать их. Он собирает кровеносные сосуды, словно цветы, отрывая их от легочной ткани. Джей теперь полностью внутри: одной ногой он бьет по этому желудочку, другой — по тому. Его левая рука прорубает мышцы, и её щекочут лучи солнца. Джей прижимает своё собственное сердце — кроличье сердце — к стенке сердца, и это удар за ударом, щелчок за щелчком; Джей наконец передаёт свои собственные коды, и он знает: где бы они ни были, люди, которых он любит, принимают их — мама, выпрямившаяся за утренним чаем, Нэн, у которой на работе на глаза навернулись необъяснимые слёзы, Ева, открывающая глаза после пересыпания, и на губах у неё не имя отца, а имя брата.

0

(Где ты?)

Правильный ответ был настолько прост, что Джей сопротивлялся ему.

Айека. Хинейни.

Я здесь.

0

Из другого измерения рука хватает Джея за запястье. И тянет. Джей скользит вперёд, но его плечо с грохотом ударяется о плоть, череп с грохотом ударяется о плоть — он самый худой из всех ребят своего возраста, но даже для такого узкого прохода его тело всё равно слишком громоздко. В ответ раздаются звуки, как у мясника, — влажные хлопки, тяжелые удары рубящей стали, за которыми следует очередной рывок.

Солнечный свет озаряет лицо Джея — тёплый, чистый.

Ветер дует сквозь каждую рану — прохладный, как хлопок, идеальный.

Но рождаться страшно, сколько бы раз ты это ни делал. Джей кричит — первый вздох даётся с трудом. Его сердце как будто получает удар током: тройной удар, лавовые вены, пульс, бьющий залпами. Он приоткрывает веки, облепленные слизью, и чувствует тяжесть крови на лице — наконец-то он стал тем раскрашенным воином, которого хотел папа. Наполовину человек, наполовину кит, Джей появляется на свет прямо здесь, на мелководье, моргая и глядя на команду обеспокоенных врачей — что в этом нового? Его второе рождение ничем не лучше первого. Вместо скальпелей и щипцов эти доктора используют ножи и пилы.

Все движутся сквозь волны по пояс. Тяжелые глаза Джея не могут следить за происходящим. Но его лопнувшие барабанные перепонки справляются неплохо. Китовые внутренности, хлюпанье. Шум и грохот океана. Звуки «твак» — теперь их полно, как церковный орган, какая-то праздничная барабанная дробь. Все перекрикивают друг друга.

Уберите этот жир, быстрее.

Уберите эти сломанные зубы, он подавится.

Риск баротравмы, дайте кислород, найдите нам барокамеру.

Его рука оторвана, Боже мой.

Ожоги почти по всей коже, кровь течет из ушей, давайте его перенесем.

Осторожно с шеей, с ногами.

Ребра торчат сквозь гидрокостюм, берегите руки.

Правая сторона у него вся разбита, наклоните его влево, влево.

Прижмите этот неопрен, там под ним огромная рана.

Он сам наложил эту повязку? Как, чёрт возьми, этот парень остался жив?

Тело Джея переносят. Они пытаются зафиксировать ему шею, но его челюсть сдвигается, и голова откидывается вбок. Лицом к океану. Белый хаос. Самый грандиозный фонтан на Земле. Водяные столбы взмывают на пятьдесят футов в воздух. Звук, как в День Независимости на пляже с мамой.

Киты. Больше, чем Джей когда-либо видел — ни на фотографиях, ни на видео, ни в легендах. Возможно, это та стая, которая сопровождала кита Джея к поверхности, но, вероятно, никакой связи между ними нет, кроме общего наследия китообразных, левиафанов, ангелов. Папа как-то сказал, что существует примерно триста тысяч кашалотов; наверное, это и есть все они. Между струями из дыхаловых отверстий, взмывающими на сверхъестественную высоту, из синевы выныривают дюжина китов; две дюжины выпрыгивают, словно чёрный космос из полумесяцевидных планет; три дюжины зависают в воздухе, овладев искусством полёта. Хвостовые плавники, величиной с острова, разбивают морскую гладь. Это аплодисменты, облегчение, толпа акушерок, приветствующих переход жизни от одного зверя к другому.