Топливо плюс тепло плюс кислород равняется огню.

Джей считал невозможным снять свой компенсатор плавучести в столь тесном пространстве, но смотрите — с маминой помощью он способен на всё. Скрежет липучки, звон пряжки, треск резины, плечо Джея выскакивает из сустава с сочным хрустом.

Топливо: метан. Тепло: стальная вата. Кислород… где?

Только в одном месте.

БКД снят, и Джей — невесомое перо, которое, кажется, может взлететь прямо в глотку. Он перекидывает «Океаник» на бедро. Ощущение, будто держит призрак. Сброшенную кожу. Тело, которое когда-то было Джеем Гардинером. Те пальцы, что у него остались, считывают шрифт Брайля на баллоне — стальную надпись производителя, серийный номер, дату испытаний. Митт может оставить себе Стейнбека; Хьюи — свою Тору, Коран, Новый Завет. Джей возьмет Евангелие от Фабера 120.

Джей наклоняет компенсатор плавучести. Консоль качается, её светящаяся в темноте панель — как светлячок в ночи, а шкала манометра — последняя клятва нежеланного пророка: 149 psi.

Он подносит клапан баллона к грубому, сочащемуся отверстию, которое Бики прорезал в животе. Шланг, соединяющий баллон с регулятором во рту Джея, сильно натягивается, выбивая из его рта ещё несколько сломанных зубов. Больше никакого влажного дыхания: он изнывает от сухости, язык гонится за любыми струйками воздуха, которые ещё кружат вокруг баллона.

Последний вдох Джея — длинный, шершавый, мучительный.

И все же чудесный. Фруктовый сок. Альпийский ветерок. Собачья шерсть. Его легкие наполняются, и каждая разорванная бронхиола, каждое пронзенное ребро, каждая окружающая катастрофа гаснут, как задутые свечи, и Джей сидит на их пепле, гидрокостюм сухой, как мешковина, совесть чиста, рот замолк.

Он задерживает дыхание.

Задерживает все.

Регулятор теперь бесполезен, он выплевывает его, хватается за массивную пластиковую ручку, которая прикручивает фиксатор октопуса к баллону, и поворачивает её против часовой стрелки. В запястье хрустят суставы. Всё это время в ките, вся эта борьба, а нужно всего лишь несколько поворотов — и его спасательная линия исчезает. Джей вытаскивает весь комплект шлангов из баллона и отбрасывает его в сторону.

На баллоне остался только клапан «К, - уже находящийся в положении «открыто. - Последние драгоценные струйки воздуха вытекают из уплотнительного кольца, проходят через отверстие в желудке и смешиваются с метаном в брюшной полости кита.

По крайней мере, Джей надеется, что именно это и происходит: он затаил дыхание, чтобы выжить, уже десять секунд, шея напряжена. Левой рукой он берет 9-вольтовую батарейку и стальную вату — вместе они без кислорода безвредны — и подносит их к отверстию в желудке.

И останавливается.

Какую руку ему придется пожертвовать? Если взрыв сработает, рука, сжимающая стальную вату, разлетится на куски. Он правша: нужно защитить правую руку. Но его правая рука уже раздроблена и, возможно, безнадёжно повреждена — если бы только он мог её увидеть, он бы знал! Задержал дыхание на пятнадцатой секунде, двадцатой, в грудине ощущается слабое жжение, несправедливо, что ему приходится делать этот выбор, чертовски несправедливо, но мамы здесь нет, чтобы помочь ему, он должен выбрать, что пожертвовать, сейчас, прямо сейчас.

Если он выживет, у него будет вся жизнь, чтобы стать левшой.

Джей меняет руки: его проколотая правая ладонь — жертвенная тарелка, обнажённые мышцы колются от проволок металлической губки. В последнюю секунду страхи бьют по его мозгу. Сработает ли это с мокрой стальной ватой? А как насчёт мокрых батареек? Времени нет: он просовывает правую руку через отверстие, в полость тела и в поток сочувственного вздоха бака Faber 120.

2020

С окровавленным лицом, согнув колени — последние слова папы перед тем, как он сказал: - У тебя слабые легкие.

- В ту же секунду, как ты поразил кита гарпуном, ты бросался на пол лодки. Вот так. Ты молился туурнгаку, чтобы твой трос выдержал. Давай, Джей. Помолись со мной. Ты же любишь молиться, разве не так?

143 PSI

Джей решает, что да.

Он прижимается к дну лодки — к брюху кита, — и только правая рука остаётся снаружи.

Поэтому он не видит, как серая стальная вата становится ярко-красной, когда 9-вольтовая батарейка поджигает её. Зато он чувствует это — взрыв жара, словно вишнёвая бомба, — и чувствует запах: дымное железо с ноткой «Лимонного свежего аромата»!, и хотя он зажмурил глаза, его веки вспыхивают оранжевым, как… что? Как яркий абрикос… нет, слишком нежно… золотистая пшеница, нет, но ближе к тому… крылья бабочки, их трепетание улавливает скорость киноленты — тигровые полосы, золотая рыбка, сотовые глазки мухи — пока оно разделяет час жемчужины.

Звук — это единственное биение сердца, по мощности превосходящее китовое БАУМ. Джей слышит его на одно мгновение, прежде чем его разорванные барабанные перепонки окончательно отказывают, и остаётся лишь более тихая нота, слово, на этот раз не выкрикнутое, а прошептанное.

(Вживую)

1965

Что было дано?

1970

Что было дано?

1998

Что было дано?

2000

Что было дано?

2005

Джей рождается. Впервые.

0

Его нигде нет. Он висит в подвешенном состоянии. Вверх ногами. Возможно, мёртв. Нет желудка. Нет второго желудка. Нет пищевода. Нет зубов. Нет языка. Нет рта. Представления о плоти больше не организованы в принципы. Он пытается пошевелить конечностями, чтобы проверить, есть ли они у него. Результат неоднозначный. Он пытается открыть глаза, чтобы проверить, существуют ли они ещё.

Есть свет.

Солнце. Ничего подобного. Клубничный блеск, медленно стекающий мёд. Не плоско прилегающий к коже Джея, а ползущий, мягкий и тяжёлый. Он тянется к нему, и это говорит ему, что у него есть рука, по крайней мере одна рука, и это активирует его спину — то, что, как он надеется, может быть его спиной. Да, позвоночник распрямляется, у него есть позвоночник — невероятная новость.

Он пытается понюхать — и, ого, запах есть! — он погружен в густые, мясные ароматы, которые проникают сквозь его зубы — у него есть зубы — как карамель, прежде чем начинают наполнять его горло. Джей давится — у него есть шея, грудь — и этот толчок пробуждает другие части тела. У него есть живот. У него есть нога, может, даже две.

Джей осознает, что ничего не слышит, только когда начинает что-то слышать: басовитые трели, прорезающиеся сквозь стучащую тишину. Звуки как будто вывернуты наизнанку, перевернуты, но он без труда их распознает. Этот шипение — прибой океана. Эти крики — чайки. Эти громкие звуки исходят от людей.

Люди.

Люди кричат. Ему хотелось бы крикнуть в ответ. Возможно, он даже вспомнит, как говорить без пластикового регулятора. Но он не может дышать. Почему не может? Он обнаруживает, что у него есть губы; он приоткрывает их, пытается что-то сказать.

Горячая, скользкая поверхность плотно прилипает к его губам. Дыхательные пути заблокированы. Джей качает головой — у него есть целая голова, шея хрустит — у него есть шея, а внутри неё — мозг — мозг, весь его. Но его губы скользят от одной влажной поверхности к другой. Он близок к воздуху, глотает несколько пузырьков, видно солнце, значит, воздуха должно быть больше, но он снова задохнётся, если не найдёт его побыстрее.

0

Руки, ноги, всё, что у него осталось, — он движется, задействуя любую работающую мышцу, из ран хлещет жидкость, кости стучат. Он — Placentonema gigantissima, гигантский червь, корчащийся лицом по волнистым мышцам, прохладным губкам жира, жгучей жидкости, горячим брызгам, газам, словно осязаемым предметам.