(((Не делай этого)))

Джей втискивает локоть в судорожно сжимающееся отверстие перед ним, теперь второй локоть, теперь он втягивает туда голову, он прошел, он прошел.

((((НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО))))

1966 PSI

Символы трезубца на горле кита пытались его предупредить.

Он больше не в ките.

Он в аду.

Огненная дымка искажает его зрение, здесь вдвое ярче, так фиолетово, что кажется розовым, неоновые призраки вальсируют над бурлящим багряным рагу — и всё это внутри пурпурно-красного мешка, примерно такого же размера и плотности, как предыдущее пространство, в котором находился Джей. Здесь душно и жарко. Воняет гниющим мясом. И громко: между плевками раздаются хриплые взрывы, бульканье, визг и хлюпанье.

Джей протаскивает себя через мясистый проход. Он лежит на животе, вода до подбородка. Нет, не вода, а хлюпающая чаша с желеобразной массой, испещрённой твёрдыми предметами. Он задыхается, инстинктивно, но всё в порядке — его регулятор работает. Он подтягивает ноги под себя и выталкивает голову и плечи из густой магмы. Лицевая маска испещрена кляксами внутренних органов. Тёплая, скользкая слизь проникает внутрь его компенсатора плавучести.

Голос не уступает ТАК — это скрежет, словно вмятина на корпусе линкора.

((((НАЗАД))) )

Два года Джей уже живет самостоятельно. Больше никаких распоряжений. Он корчится, пытаясь продвинуться вперёд. Другой конец мешка прямо здесь, он хочет до него дотянуться, но когда пытается поднять руку, она словно прикована к месту. Он прилагает ещё больше усилий. Его рука всплывает из вязкой кипящей массы, укутанная в красный капюшон мантии кальмара, наполовину растворенной кислотой. Гигантский глаз пристально смотрит на Джея, пока сам не превращается в жидкость.

( (((НАЗАД))))

Это не кишечник, не печень, не какая-то случайная полость.

У кашалотов четыре желудка. Джей теперь вспомнил. Прямо как у коров, коз, оленей, жирафов. Назначение многокамерных желудков — сортировать пищу по плотности: более мягкая часть отправляется в следующую камеру, а более жёсткая остаётся на месте для дальнейшего переваривания.

Джей находится во второй камере желудка.

Озадаченность сменяется отвращением. А затем — паникой. Он находится в болоте из тающих кальмаров. Некоторые из них ещё живы: их конечности дергаются, а плоть пузырится. Джей машет рукой, пока плоть не отваливается. В мелькающем свете трудно разглядеть, но его рука выглядит ярко-розовой. Обожженной. Теперь он ощущает жар на других открытых участках тела: на другой руке, на ногах, на шее, на правом боку.

Его будут варить заживо.

1933 PSI

((((НАЗАД))))

Кит прав. Но как? Вторая камера, если что, еще теснее первой. Может, в третьей камере будет лучше? Не остается ничего другого, как идти дальше, выбраться из этой кислотной ванны, пока кожа не содралась, а на мышцах не появились волдыри. Но камера бунтует, хватает его зубами. Мимо него проносится каша из кальмаров. Она не такая густая, как в первой камере. Это уже что-то. Локтями он протаскивает себя через розовую жижу, густую, как карамель, а верхняя часть его баллона растягивает желудок.

В этой каше есть острые предметы. Это не имеет смысла. Но ничего не имеет смысла. Продолжать. Джей скользит на колене, упирается рукой, скользит на другом колене, упирается...

Боль — пронзительная боль —

Джей блюет в регулятор. Под слизью его правая рука болит, как же болит! Джей на четвереньках рывком бросается вперед и падает у самого конца камеры, напротив того места, где он вошёл. Задыхаясь, он вытаскивает правую руку на поверхность, разбрызгивая бледную протоплазму.

К его ладони прилип тёмный шар.

Чуть больше пинг-понгного мяча. И, как понимает Джей, это вовсе не мяч, а абстрактная скульптура, коричневая, как отполированный орех, — слияние гладких изогнутых пластин, расходящихся в противоположные клешни. Верхняя часть которой вонзилась в его ладонь. Кровь Джея, оранжеватая в свете ада, капает из места прокола.

Он знает, что это за объект.

Клюв гигантского кальмара. Единственная часть кальмара, которую кашалоты не могут переварить. Любой портовый парень из Монтерея, даже такой нелюдимый, как Джей, знает легенду, действие которой происходит в России в невероятном 1972 году: двадцать восемь тысяч клювов кальмаров, найденных внутри одного кашалота. Чаще встречается несколько тысяч.

Вот это и есть острый гравий под слизью камеры.

Здесь погибло столько всего. И до сих пор гибнет.

Джей не хочет стать одним из них.

Клюв напоминает клюв большого попугая. Его челюсти скрепляет комок бежевой мышцы, разъеденной кислотой и покрытой капельками, словно внутренности тыквы. Джей сжимает челюсть, впившуюся в его ладонь. Это самая твёрдая вещь, к которой он прикасался за время этого жуткого кошмара.

Джей тянет за клюв.

Кожа на ладони выпячивается наружу. Джей чувствует, как острие клюва впивается в кость руки. Кровь, густая и тёмная, течёт, как сироп. Боль многоцветная — как колючая проволока, пронзающая каждый нерв, — слепая белизна.

Он отпускает клюв. Сейчас он не в силах с этим справиться. Он потеряет сознание. Если потеряет сознание, то умрёт.

Оставлять его там больно, но сирены боли воют со всех сторон, и невозможно выделить какую-то одну. Обнажённая кожа Джея медленно горит, и с каждой секундой становится только хуже. С клювом, всё ещё прижатым к правой ладони, Джей прислоняется к узлу сжатых мышц — входу в третью камеру.

1904 PSI

Сфинктер, который Джей осматривает в мерцающем кислотном свете, шириной, пожалуй, с его руку. У него возникает безумная идея: засунуть туда только голову, защитив лицо и мозг. Через несколько секунд эта идея оказывается провальной: вторая камера сжимается, и разжиженный кальмар хлещет мимо Джея через сфинктер, и Джей видит, что третья камера — это не ещё один мешок, как первые две. Вместо этого он видит узкую трубку, уходящую в темноту.

Он хватается за неё, сначала осторожно, стараясь не задеть клюв кальмара, а потом уже без осторожности, тянет за сфинктер, растягивая его.

Надежды нет. Она слишком мала.

Пройти через неё невозможно.

Выхода нет.

Он так упорно боролся.

Но теперь это бесполезно.

В горле и голове Джея что-то происходит. Чувство, смутно припоминаемое: желание плакать. Он не плакал уже столько лет. Нет смысла начинать сейчас: здесь и так с трудом дышится. Хриплые звуки регулятора только усугубляют ситуацию. Но теперь это уже не имеет значения, верно?

Джей позволяет своему телу обмякнуть. Он сжимается в клубок настолько, насколько позволяет форма желудка, держа голову и руки над кислотой. Все, чего он когда-либо хотел, — это уйти подальше от океана. И все же вот как все заканчивается. В желудке, который унесет его глубже в Тихий океан, чем когда-либо погружался любой человек. К тому времени его тело расплавится, и он легко протечет по этой трубке в третью камеру, а затем в четвертую.

Он находит в себе силы, чтобы прошептать.

- Прощай, мама. Я люблю тебя. Нэн, Ева, я люблю вас.

Камера сжимается. Джей убеждает себя, что это его мама и сестры обнимают его на прощание.

Он нащупывает регулятор и вытаскивает его изо рта.

Впервые с тех пор, как покинул пляж, он делает вдох с открытым ртом.

(Вставь его обратно)

Густой, влажный, зловонный. Не воздух. Какой-то ядовитый газ. Застревает в горле, как мокрая тряпка. На другом конце камеры втискивается свежий кальмар, похожий на мокрую тряпку для пола — бледный и размокший. Его появление поднимает волну — миниатюрный «Монастырский пляж.

((Вставь его обратно))

Жгучий шлам обжигает подбородок Джея. Брызги обжигают ему горло, он давится, кашляет, говорит себе: - Пусть это произойдет, покончи с этим.