Он раздавил банку о своё нахмуренное чело. Над правым глазом у него кровь. Новый шрам, который присоединится к остальным. Кровь и на подбородке тоже. В последнее время папа постоянно кашляет кровью. Это не вписывается в то, что Джей знает о Covid-19.
- Чем больше мы вылавливаем, тем больше лодок. Чем больше лодок, тем больше сетей, в которые попадаются киты. Тем больше винтов, которые их рубят. Тем больше мусора им приходится есть — целые животы, набитые пластиком. Тем больше шума, Джей, все эти сонары — это сводит их с ума. Потом киты больше не испражняются там, где положено. Если они не испражняются как надо, то не удобряют воду для планктона. Планктон поглощает больше CO2, чем эти гребаные тропические леса. Потом мы все умрём. А кто зарядил ружьё? Я и ты — и всё ради того, чтобы какие-то жирные корнхаскеры могли выложить селфи.
Ещё одна банка раздавлена. Кровь над левым глазом. Теперь две вертикальные полосы, как у клоуна.
- Надо взорвать лодку. Прямо сейчас. Чтобы тот, кто получит её следующим, не смог продолжить этот цикл. У меня в машинном отделении корзина с промасленными тряпками. По полной, Джей. Взорви. Её.
Глаза Джея сухие, настолько широко они раскрыты. Он снова смотрит на причал, на волны высотой в три фута. Он мог бы прыгнуть в воду, попытаться доплыть.
- Давай, посмотри как следует на свою драгоценную землю. - Смех папы громкий, безмелодичный, маниакальный. Переходит в кашель: кровь, похожая на резиновые нити. - Мы не вернёмся. Мы будем сидеть на этой палубе и пить, пока не превратимся в нечто, что киты смогут легко проглотить. Мы им это должны, не так ли?
Он топает обратно по палубе. По гнилой палубе.
- Уважать зверя — это не глазеть на него через стекло в музее или с палубы чартерного катера. Уважать зверя — это жить с ним. Инуиты построили всё своё общество вокруг кита. Один кит кормил целую деревню. Каждая часть этого кита становилась частью их жизни. Инструментом для работы или магией для шамана — туурнгака. Чёрт. Где эта кружка? Кружка с надписью «СПАСИТЕ КИТОВ. - Я хочу её, Джей, чтобы разбить.
Две толстые полосы крови стекают по щекам папы от ударов пивными банками, теперь ещё одна — по шее, слюна с признаками недиагностированной мезотелиомы. Он ходит туда-сюда по оцепленной лентой зоне, где упала пара из Омахи. Джей прижался к другому поручню, готовый перепрыгнуть через него, если что-то случится. На случай, если папа тоже упадет с лодки, и Джею придется спасать его пьяную задницу. Или если Джей решит доплыть до берега — вариант, который с каждой секундой кажется всё менее безумным.
- Охотники на китов из племени инуитов жили отдельно от остальной группы. Выходили на каноэ. На крошечных каноэ. И это не были неравные бои — у них не было китобойных пушек, как те, что придумали позже. Ты сражался за этого кита. Ты умирал за него. За каждого убитого кита тебе делали татуировку. Настолько это было важно. Настолько важно, что если ты умирал, тебя мумифицировали и всё равно брали с собой на следующую охоту.
Папа кашляет. Татуировки блестят, словно их только что нанесли. Глаза золотистые, как пиво в сумерках.
- Ты сделаешь это для меня, Джей? А? После того, как мы взорвём эту лодку? Оттащишь мою мёртвую задницу обратно на корабль? Сделаешь из меня гарпун? Они так тоже делали. Думаю, я был бы счастлив в роли гарпуна. Без угрызений совести.
Джей уставился на него. Правильных ответов нет.
Может, это из-за наклона палубы, но папа подходит быстро — через секунду он уже стоит, нависая над Джеем, с красными выпученными глазами, а на подбородке кровь смешивается со слюной и пивом.
- Сколько тебе уже лет, а ни одной татуировки? Смотри, смотри.
Папа наливает пиво на ладонь, смачивает в нём два пальца. Он прикасается этими пальцами к щеке, проводит ими вбок. Кровь размазывается горизонтальной полосой. То же самое он делает с другой стороны: две щеки, два креста. Это придаёт его одурманенной голове новую ориентацию, дикую ясность, словно его лицо содрали и прикололи к доске.
Папа оторвал язычок от банки пива, поднял руку Джея за запястье, как ребенка, и вложил язычок ему в ладонь.
- Давай.
Джей уставился на металлическую крышку. Острый край там, где её сломали.
- Что делать?
Папа указывает на красный крест на его лице.
- Раскрась лицо, Джей. Как у аляскинских инуитов. Сделай себе небольшой надрез.
- Ты хочешь, чтобы я порезался?
- Всего лишь небольшой надрез. Это то, что мы делаем, Джей.
Страх Джея становится жгучим, желеобразным, как кипящий жир.
- Я не буду резать себя пивной крышкой!.
Папа хмурится. Он запускает руку в задний карман и вытаскивает его, как будто это ерунда: нож. Не дайверский нож — он не настолько лицемер. Его глаза остаются золотыми, но зрачки — черные дыры. Он раскладывает карманный нож, а затем выливает пиво через перила.
- Это для китов. Охотники всегда заботятся о том, чтобы киты насытились. Возьми нож. Раскрась лицо, как я говорю. Тогда киты узнают тебя с первого взгляда. Они будут уважать тебя. Оставят в покое. Там, внизу, нечего бояться, Джей. Ни акул, ни скатов, ни косаток. Ничто там не хочет нас съесть.
То, что происходит дальше, происходит быстро. Может, лодка дернулась, пока папа пытался передать ему нож. Джей точно знает только то, что лезвие летит ему в лицо. Он кричит, отклоняется плечом, увернувшись, и бьет обеими ногами, ударяя папу в бедро, локоть, плечо — это их самый тесный контакт со времени рождения Джея. Папа пытается смягчить падение, но его ладони хрустят, натыкаясь на очередные пустые пивные банки, и теперь он тоже кричит. Это перерастает в самый ужасный кашель, который Джей когда-либо видел: кровь, слизь, что-то похожее на ткань.
Лодка не взрывается. Взрывается папа.
Джей поднимается, бежит к носу, ощупывает себя в поисках ран, не находит ни одной, но знает, что они есть.
Митт Гардинер стоит, ошеломлённый, моргая и глядя на свои разорванные ладони.
Его голос — как ветер. - Что с тобой не так?
- Держись от меня подальше.
Воздух, вырывающийся из пробитого живота: четыре слова, которые Джей ждал пятнадцать лет, чтобы сказать.
Папа на мгновение застывает, затем прижимает кровоточащие руки к своему окровавленному лицу. И смеется. Кашель, похожий на рвотные позывы. Он сгибается под силой этого звука.
- Ты меня не слушаешь, Джей! Эти инуиты? Их охотники? Вот какая жизнь нам нужна. Суша? Город? Наш район? Наш дом? Как вообще можно жить внутри такой территории? На воде никому ничего не принадлежит.
- Тогда уходи!
Какой кайф — прорычать это, когда легкие наполняются силой.
Папа погрузился в свои мысли. Он опускается на колени. Сжимает ладони так сильно, что из них сочится кровь.
- В ту же секунду, как ты запустил гарпун в кита, ты бросился на дно лодки. Вот так. Ты молился туурнгаку, чтобы леска выдержала. Давай, Джей. Помолись со мной. Ты же любишь молиться, разве нет?
Джей перекидывает ногу через перила.
И держится.
Он чувствует это. Пауза в адских порывах ветра. Прямо здесь, в эту секунду, призраки старых китобоев прорезали пространство. Пространство для разбора, которого у Джея и его отца никогда не было. Они могут поговорить. Джей знает, что они могут. Они, наконец, достаточно опустошены. С их враждой можно справиться. Понять её. Уладить, если не исправить. Совместная молитва, конечно, если хочешь так на это смотреть.
Папа бросает взгляд на Джея, на его ногу, на перила.
- Ты не справишься. У тебя слабые лёгкие.
Слабые лёгкие.
Вот и всё. Открытое пространство замыкается.
Плавание будет болезненным, но не так, как пребывание здесь.
- Просто помни, — говорит Джей, — ты тот, у кого была семья. Ты тот, у кого были обязанности, с которыми ты не справился.
Руки папы опускаются. Размытые кровавые кляксы на лице. Глаза цвета кости, сверкающие из-под красных гребней и коричневых наростов. Его рот, когда он его открывает, шириной в три фута. Джей перекидывает другую ногу через перила и прыгает, но не успевает избежать последних слов, которые он когда-либо услышит от своего отца.
