Здесь можно выделить несколько мотивов, проходящих через всю книгу.
Один из любимых приемов авторов «Ле-цзы» – обращение к миру сновидений, которые, как доказывали даосы, невозможно с полной объективностью отделить от яви. Раб, каждую ночь видящий себя во сне царем, будет считать себя царем хотя бы потому, что так приятнее. Сновидения в «Ле-цзы» выступают знаком той самой спонтанности, которая идет рука об руку с «таковостью», и они считаются даже более реальными, чем явь. В легком дневном сне, скорее даже грезе, не устраняющей полностью самосознания, Желтый Владыка попадает в блаженную страну всеобщего «забытья» и вольных странствий духа. По замечанию Г. Башляра, как раз в опыте грез, где нам открывается сокровенная преемственность отдельных моментов существования и даже жизненных миров, выявляются семена стиля, который определяет «лица необщее выражение» как отдельных личностей, так и целых цивилизаций. Сон – мир первичных фантазмов, в которых кристаллизируется первозданный динамизм жизни. И выписывается этот динамизм, он же сила типизации всех явлений, репертуаром типовых, или стильных, форм культуры – памятных качеств жизненных моментов, из которых строится здание традиции. Те же формы поставляют учебный материал для всех видов традиционных искусств. Их усвоение учащимся посредством телесной, точнее осознанно телесной, практики придавало их существованию законченность типа и так превращало учение в претворение Великого Пути.
Другая тема, угодная вкусу даосов к парадоксам и иронии, – неожиданное совпадение виртуозного мастерства и отсутствия знания, породившее известный афоризм Лао-цзы: «Великое искусство кажется неумением». Настоящий мастер учится не ради знания или навыков, а для того, чтобы дать свободу своей природе. Он как будто забывает и себя, и мир, и орудия своего труда, но его «беспамятство» совсем не равнозначно помрачению или неистовству. Наоборот, он обладает необычайно тонким сознанием ситуации во всей совокупности ее обстоятельств и присущего ей ритма. Как сказано в одной притче последней главы, настоящий знаток «видит свое видение» и, следовательно, выправляет свое отношение к переживаемому, пестует «искренность» (в конфуцианской трактовке) или «подлинность» (в даосизме) духовного состояния. Поэтому он может стоять «прежде вещей» и воспринимать мельчайшие импульсы событий, еще не проявившиеся в сознании. «Когда сердце искренно, будет духовная сила», – такова, может быть, самая емкая формула китайской мудрости. Утверждаемое ею непривычное, не сказать парадоксальное для здравого смысла, но в действительности очень жизненное совпадение природы и искусства властно притягивает к себе внимание даосских авторов и служит ядром их оригинальной педагогической теории.
Еще одна вариация темы бессознательного сознания, или, если угодно, сознательной бессознательности, – отождествление живых людей и их механических копий, кукол или, как раньше говорили, автоматов. Тема эта впервые стала предметом философской рефлексии как раз в «Ле-цзы», и, следовательно, она может служить приметой умонастроения конца эпохи Сражающихся царств. Сорок лет назад в книге «Чжуан-цзы»[12] я предположил, что с исторической точки зрения увлечение древних китайцев человекоподобными куклами сходно с интересом европейцев к автоматам в XVIII веке. В обоих случаях эта мода предваряла переворот в понимании техники и ее возможностей в человеческой жизни. О промышленной революции в Европе Нового времени хорошо известно. Но и возникновение централизованной империи Цинь Шихуана с ее стандартизацией и унификацией всех аспектов управления: от письменности и административных процедур до ширины оси телег – знаменовали подчинение человека имперской технологии, его превращение в винтик государственной машины. Такой прорыв в «смелый новый мир» знаменовал, несомненно, и глубокий разрыв, провал в самой организации сознания, внезапно открывшуюся возможность начать мыслить человека с чистого листа и, может быть, вовсе убрать его. Механический человек всегда и всюду выступает приметой революций в обществе и в сознании. Вспомнить хотя бы «биомеханику» В. Мейерхольда или «электрического человека» авангардистов от кино в революционной России. А в наше время гуманоиды и киборги возвещают об информационной революции. Впрочем, обосновать мое давнее предположение крайне затруднительно хотя бы потому, что оно относится к бессознательным посылкам практики.
Обращаясь же к предметам, доступным осознанию, легко установить, что понимание техники в Европе и в Китае было очень разным. Европейцы подходили к технике аналитически, рассматривали ее как сцепление деталей; китайский же взгляд на технику был преимущественно органическим и эстетическим (и в этом отношении более созвучным современной эпохе). Удивительно, что интерес к автоматам проявился в памятнике как раз той школы, в которой инженерный подход к вещам вызывал наибольшую неприязнь. Более того, в «Ле-цзы» автомат назван двойником именно высшего мудреца, который «покоится как мертвец и движется как механизм». Первая часть этой формулы часто встречается в даосских текстах. Она относится к позе того, кто представлял усопших предков в ритуале жертвоприношения. По сути, она указывает на отсутствие в мудреце субъективной воли, управляющей телом, на состояние «не-я». Цельность мудрого воплощена в действии всеобщей матрицы жизненной силы (ци), которой подчинены и ум, и физическое тело. Это действие требует полной открытости метаморфозам жизни, безукоризненной «сообщительности» со своим инобытием. Тело только «следует» импульсу безличного ци, как кукла приводится в движение ниточками в руке кукловода. Взгляд чисто практический, несущий в себе сильный заряд самоотрицания[13] и неспособный стать основой теории. Он оставался, в сущности, фантазией, эстетической импровизацией. При этом кукла занимает гораздо более важное место в китайской цивилизации по сравнению с европейской: в Китае жизнь уподоблялась именно кукольному театру, и кукла выступала прототипом не только людей, но и богов, ведь в ней по-своему очень убедительно сочетаются отсутствие рефлексии и точность движения, требующая одухотворенности. В Азии киборги современных компьютерных игр по сравнению с Западом в гораздо большей степени воспринимаются как реальные люди. Тем не менее даже в Китае радикальные утверждения «Ле-цзы» носили скорее экспериментальный характер. Отдельной традиции они не составили.
С невероятным радикализмом и очень изобретательно раскрывается в «Ле-цзы» и такое следствие жизненного идеала даосов, как идея глубинного сродства человека с животным царством. У даосов оно не имеет ничего общего с модным среди современных горожан сентиментально-умилительным отношением к животным, на которых сегодняшние обыватели проецируют свои субъективные чувства и желания. Это сродство укоренено во врожденной способности кинестезии: чувства динамического единства и, следовательно, спонтанной координации одушевленного тела. А выражается оно в безусловной открытости и доверии к жизни, которым сопутствует чистая радость игры. В «Ле-цзы» говорится, что люди и животные изначально жили вместе и что с человеком «младенчески чистого сердца» охотно играют птицы и звери. Такой человек даже тигров способен сделать кроткими существами. Но как только в человеческий ум закрадывается корыстный расчет, а с ним душевное волнение, друзья по играм отойдут от него. Говоря еще проще: в жизни можно играть вместе с товарищами (в сущности, с ними только и можно играть), но нельзя относиться к ним или к самой жизни как к игрушке.
В китайском понимании цельность живого существа выражается в его врожденной «жизненной воле» (шэн и). Человек как «самое одухотворенное существо» способен не только чувствовать эту глубину живого всеединства, но и развивать ее (что составляет смысл духовного совершенствования в даосизме), и пользоваться ею. Однако, ставя себе на службу животных, он не мучает их, не подавляет их природу, а, напротив, только «следует» ей, пестует ее. Четвероногие или пернатые слуги остаются человеку «друзьями» или, можно сказать, служат ему «по дружбе», что всегда радует.
