– Голодная? – деваха посмотрела в мою сторону. – Держи, только ешь быстро, пока лампа силу не набрала.

– П-почему? – все же спросила я. Чувство любопытства оказалось сильнее голода.

Булка оказалась не очень свежей, но я и той была рада. Сколько же я не ела?

Лампа разгоралась все больше и больше. Деваха с сожалением посмотрела на недоеденную булку и сунула куда-то в одежду.

– Прячь, – шепнула она. – Нельзя еду в камере держать, отберут и в карцер посадят. А там совсем кисло. – Видя мое недоумение, она соизволила пояснить: – Ну, чтоб крыс и тараканов не приваживать. Они ж лезут на остатки. А флюрики им на защиту от грызунов тратить не охота. Типа, мы и так перебьемся. Все равно нас на рудники отправят, если, конечно, не… – и она опять сделала жест, имитирующий повешение.

Сейчас он уже не произвел на меня такого ужасающего воздействия. Я уже почти успокоилась и теперь могла рассмотреть соседку по несчастью. За что могли посадить эту пышущую здоровьем крестьянку? У нее на лице – годы кормления парным молоком и отборными сливками. Видимо, то же самое делала и деваха: разглядывала меня и удивлялась, как такую приличную барышню могли упечь в каземат…

– Спасибо за еду, – поблагодарила я, приняв как можно более аристократический вид. – Могу я узнать ваше имя, девушка?

Деваха фыркнула так, что забрызгала меня слюной. Я утерлась и процедила:

– Рот прикрывать надо, свинтусятина.

Деваха расхохоталась.

– Ой, не могу! А корчила из себя приличную! Но я-то сразу поняла, каковская ты. Так что ты мне тут не строй из себя. А зовут меня Манькой.

– Облигацией? – вырвалось у меня машинально.

Девица выкатила глаза.

– Тю! Ассигнация я! Манька-ассигнация, ясно?

– П-почему?

Так, кажется, в минуты волнения это тело еще и заикалось. Да, тут еще работать и работать с ним.

Манька покрутила рукой.

– Ну, один раз я на спор ассигнацию нарисовала. Побились на сто рубчиков, что нарисую один в один, не отличить.

– Тебя за подделку денег сюда посадили?

– Да ну! – отмахнулась она. – За купца Ерохина. Попросил один документик нарисовать. Нет, сам документик отличный вышел, а вот купец взял да помер. Его наследники документик нашли и в суд с ним – мол, вот есть бумага, по которой вот такое-то имущество нам принадлежит. А судья велел эк… эс… пертизу провести, тьфу! – Манька выплюнула трудное слово. – Вот меня и взяли. Кто ж знал, что купец Ерохин каждую копейку расходов в книжицу себе вносит. Вот и меня записал, мол, оплачено Маньке Зарубиной целковый за изготовление бумаги. Что за бумага, и ежу понятно.

– И что, за это так серьезно наказывают?

Манька посмотрела в потолок, пожала плечами.

– Ну, может, если повезет, три года дадут. Выйду старухой, без зубов и лысая.

– Что там за рудники такие? – ужаснулась я. Судя по рассказу Маньки, урановые какие-то.

– Флюоритовые, конечно, – Манька посмотрела на меня даже осуждающе.

– Слушай, у меня частичная потеря памяти, – запела я ту же песню. – Ничего не помню. Помню, что за госизмену посадили. Но я уверена, что ничего такого не делала.

– Ничего, как допрос с пристрастием проведут, сразу вспомнишь, – осклабилась Манька.

– Это, прости, пытки, что ли? – Внезапно я поняла, как холодно тут в камере. Сдернула одеяло и накинула на себя. Помогло плохо, дрожь шла изнутри.

– Ага. Я потому никогда не запираюсь, сразу все выкладываю. А то начнут железом каленым прижигать, на лекаря потом все деньги изведешь.

– А что, тебя уже допрашивали?

Манька нехотя кивнула.

– Давно. Я тогда молодая была совсем, думала, выдержу. Не-а. Там никто не выдержит, только шкуру зря попортишь. Так что если тебя пристав выспрашивать начнет, то колись сразу. Может, тогда скостят год-другой. Это если тебя на утопление не наладят.

– Да что ж такое-то?! – я воздела руки. – Пытки, каторга… рудники эти, как его, флюоритовые. Да где же я?

– Как? Ты и где живешь забыла? – Манька выкатила и без того круглые глаза. Я с готовностью кивнула. – Вот дает! Невоград же! Столица. Тут матушка-императрица Александра и муж ейный, Великий князь Ольгерд Ольденбургский.

Из соображений сохранности слабой своей психики я не стала ничего уточнять, и так голова взорвется просто. Но один момент все же хотелось узнать.

– А этот флюорит, что такое?

Манька вздохнула и посмотрела с жалостью.

– Да, сильно тебя шандарахнуло. Это ж магический камень. Он все – и свет, и тепло, и амулеты всякие, и оружие… Добывать его, правда, нелегко, он фонит сильно, и силу из человека быстро сосет. Сгорают люди моментом. Если тебе трешку дают, считай, не выйдешь уже. Мало кто доживает, а если и доживает, то стариком возвращается. Видела я таких, ну его, лучше уж помереть сразу. Вот если годик всего дадут, – она мечтательно закатила глаза, – то шанс есть.

Спросить ничего я не успела, замок лязгнул.

– Шуйская, на выход, – скомандовал стражник.

Может, меня решили выпустить? Разобрались и поняли, что опасности не представляю и вреда не причинила? Слабая надежда гасилась нехорошим предчувствием. Я даже не кивнула Маньке на прощание, так была занята тем, чтобы не трястись крупной дрожью.

Я же помнила, что сюда меня вели вниз, и по идее должны были теперь вести вверх, но нет. Сейчас мы снова спускались по узкой лестнице, пахнущей сыростью.

Первое, что бросилось в глаза, – была пламенеющая жаровня, а в ней, как трубочки в коктейле, торчали какие-то железные прутья. Рядом с жаровней стоял человек с закатанными рукавами белой рубашки и в длинном кожаном переднике.

Он повернулся, и мое сердце пропустило удар.

– Госпожа Шуйская, – оскалился упырь, – вот и встретились снова. Проходите, для вас приготовлено вон то удобное кресло.

Я смотрела на Скопина и мысленно прощалась с жизнью. Этот от меня живого места не оставит, а я даже не знаю, что ему рассказать, как в анекдоте: «Давно бы рассказал, если б знал».

Скопин поднял одну из железяк, на ее конце горело алым раскаленное клеймо. Как меня усадили в кресло и приковали руки к подлокотникам, я помнила плохо. Только почувствовала, как рвется одежда на груди.

Скопин сунул раскаленный прут обратно в жаровню, и это на какое-то время вернуло мне способность мыслить – не так хорошо, как обычно, но все же; страх уже не скакал под черепной коробкой бешеным кузнечиком. «Он просто пугает, – успокоила я себя, – не может быть, чтобы в этом мире тыкали живых людей калеными прутьями. У них же даже что-то вроде автомобилей есть, и монстры по улицам не бродят. Кажется. Вообще, навскидку похоже на Россию века так девятнадцатого, того, что ближе к концу, судя по наличию техники. Хотя Манька что-то говорила про какие-то магические камни, которые здесь, видимо, заместили ископаемое топливо…»

– Госпожа Шуйская!

Окрик вернул меня в реальность, я вскинула глаза. Скопин навис надо мной и теперь вглядывался в лицо, словно примериваясь, с какого бока мясцо окажется вкуснее.

– Что вам от меня надо? – дрожащим голосом произнесла я. «Да-да, мне страшно, очень страшно, пусть твои садистские наклонности возликуют». – Я ни в чем не виновата, господин Скопин. Я простая девушка…

– Девушка? – Скопин хмыкнул.

Против воли я поняла, что заливаюсь краской. Надеюсь, этот садист не заметит моих пылающих щек в отблесках огня от жаровни.

– Ну… технически, я все же не юноша, если вы заметили, – выдохнула я и тут же пожалела. «Люся! Держи язык в узде… Ну, вот снова назвалась дурацким именем. А все родители…»

Новый окрик заставил вздрогнуть. Понятно, что мысли мои сейчас даже не скакуны, а какие-то плывуны. Плывут себе куда-то, уносят меня от страшной действительности.

– Кто пригласил вас во дворец?

Я похлопала глазами.

– Царевна…

– Не надо лгать! Его Высочество царевна Елизавета отрицает, что приглашала вас.