– Ваше сиятельство, – раздался скрипучий голос, – вижу, вы не теряете время даром. И как успехи?

Синеглазый выпрямился; я еще успела увидеть, как он щелкнул пальцами, и в комнате вспыхнул яркий свет.

– Чему обязан, Владислав Юрьевич?

Судя по голосу хозяина кабинета, появлением визитера он доволен не был.

– Пришел избавить вас от хлопот – забрать подозреваемую.

Обморок был уже так близко, что только силой воли я удержалась в сознании. Пришедший понравился мне еще меньше, чем обладатель красивых рук и прекрасных глаз. Лет за пятьдесят, с лысиной и бакенбардами, в сером костюме, напоминающем военный френч с воротником-стойкой, обшитым красным галуном. На сгибе руки он держал очень странный головной убор, отдаленно напоминающий маленькую треуголку.

– Простите, граф, но это дело находится в ведении Тайной канцелярии, – холодно сказал синеглазый.

– А Его Высочество считает, что угроза жизни члену царской семьи должна расследоваться именно в Департаменте личной охраны членов императорской семьи.

– Насколько я понимаю, царевне Елизавете ничего не угрожало. Разве что несколько неприятных минут.

– Вот как? Вы оспариваете мнение Великого князя Ольденбургского? – брови серого графа встали домиком над глубоко посаженными глазами.

– Ни в коем случае. Но в данном деле я руководствуюсь буквой закона, подписанного, между прочим, ее величеством императрицей Александрой.

– Да? А нет ли у вас, Даниил Андреевич, в этом деле собственного интереса? – с насмешкой спросил этот мерзкий тип, который мне и сразу-то не понравился, а с каждой минутой нравился все меньше и меньше. А вот синеглазый… у него еще и имя-то какое!

– Объяснитесь, – последовал холодный вопрос.

– Ну, как… Если не ошибаюсь, у дамочки весьма примечательная фамилия, не так ли? – и он вдруг быстро подошел и уставился мне в лицо немигающим скользким взглядом.

– А… – губы Даниила Андреевича тронула слегка презрительная улыбка. – Шуйская… хм, забавно.

– О, вы так считаете?

– Да, господин Скопин, считаю. То, что подозреваемая и я носим одну и ту же фамилию, кажется вам подозрительным, но мне лишь говорит о степени вашей некомпетентности.

– Что?! – Этот урод, Скопин, или как его там, отскочил от меня и, наверное, бросился бы на собеседника с кулаками, но сдержался.

Даниил Андреевич присел на краешек стола и лениво и даже несколько монотонно произнес:

– Как вам наверняка известно, господин граф, когда царица Анастасия подписала указ о вольных хлебопашцах, то крестьянское сословие стало получать удостоверения личности, или паспорта. Так как фамилий у них прежде не было, то царским же указом повелели давать фамилию их прежнего владельца. Так в Российской земле появились многочисленные Шереметевы, Нарышкины, Юсуповы, Шуйские и, да, Скопины тоже. Думаю, что так властвующая династия хотела ослабить древние роды, наводнив их однофамильцами все регионы. Теперь в каждом уголке страны самый последний босяк может носить вашу фамилию, ну, или мою, или еще какую…

Лицо Скопина посерело, приблизилось по цвету к френчу. Видимо, так проявлялся его гнев.

– Спасибо за экскурс в историю, граф Шуйский, – прошипел он. – И все же я забираю подозреваемую… В таком деле вы ничего не добьетесь вашими традиционными гуманными методами. Но допрос с пристрастием развязывает любые языки.

Даниил Андреевич вскинул ладони, как бы не возражая, и мое сердце ухнуло вниз. «Нет! – хотелось заорать мне. – Только не отдавай меня этому упырю!»

– Ради Триединого! – сказал Даниил Андреевич и протянул руку. Скопин посмотрел на него недоуменно. – У вас же есть приказ? Надеюсь, Великий князь Ольденбургский подписал соответствующий документ?

Было видно, как Скопин аж зубами скрипнул.

– Это было устное распоряжение, – глухо сказал он. – Но вы же не ставите под сомнение слова Великого князя?

– Ни в коем случае. Но дело о госизмене находится в ведении Тайной канцелярии, то есть в моем, и я несу за расследование персональную ответственность. Мне, знаете ли, тоже не улыбается провести остаток дней в рудниках, – и он улыбнулся холодно и надменно.

Скопин посерел еще больше, стал похож на какого-то черта из преисподней. Он постоял в какой-то задумчивости, потом водрузил на голову треуголку, коротко кивнул, вскинул руку к голове и вышел.

Я обмякла в кресле, словно только что в меня снова запулили разрядом и чудом промахнулись. Но расслабиться мне не дали.

– Итак, продолжим, – словно ничего не произошло, сказал, как выяснилось, мой однофамилец. – Вы упомянули покушение. Слушаю в подробностях.

– Выходит, вы тоже Шуйский, – пробормотала я, и Даниил Андреевич удивленно наклонил голову.

Пришлось поспешить начать рассказ. – Я плохо помню. Кто-то пришел ко мне и ударил меня электричеством.

– Чем?

Так, видимо, электричество тут не знают? Но лампа же как-то горит…

– Не знаю, чем-то таким… – Я хотела бы показать руками шарик, но в кандалах это оказалось затруднительно. – Разрядом, не знаю… такая яркая вспышка.

– Белая? Плазмоид?

Кажется, так называл то, чем убили его сестру, Тедди, и я с готовностью подтвердила.

– Чушь! После удара плазмоида вы бы не выжили, не с вашей пятеркой.

– Но я же вот, – попыталась я выпрямиться. – Значит, не все не выживают.

Шуйский сунул руку в нагрудный карман и вытащил часы, круглые, со стеклянной крышечкой.

– Хорошо. Мы продолжим завтра. – Он окинул меня холодным взглядом и вышел, оставив с открытым ртом.

Что значит, «завтра»? Мне что, тут так и сидеть все время? Вот же… гад!

Хоть я и была напугана серым графом, но и Шуйского успела рассмотреть. Ну, красавцем его не назовешь, слишком уж холоден: жесткая линия рта, прямой нос с резными ноздрями, чуть впалые щеки – все говорило о скверном характере и упрямстве, ну, и о великолепном умении наживать себе врагов. Зато фигура… какой-нибудь античный дискобол из Эрмитажа съел бы от зависти свой метательный снаряд.

В кабинет вошли двое в черных мундирах, выдернули из кресла и повели опять по коридору, а потом вниз и еще раз вниз. Возле массивной двери быстро сняли кандалы и впихнули в камеру.

Под потолком горела лампа, закрытая сеткой. Чуть выше человеческого роста виднелось решетчатое окно. По бокам стояло две койки: одна пустая, на второй кто-то лежал, укрывшись одеялом.

Засов на двери с той стороны лязгнул, я прокралась к свободной койке и забралась на нее с ногами. С жалостью посмотрела на стертые до крови запястья. Человек на второй койке шевельнулся. Еще неизвестно, кто там. Может, какая-то убийца или психованная. Я закрыла лицо руками, захотелось уткнуться в подушку и зарыдать. Останавливало лишь то, что подушка не казалась образцом чистоты. Ничего, порыдать можно и так.

– Эй, ревешь? – раздался громкий шепот. – Не стесняйся, реви! Не помешаешь. Тут все поначалу так.

Я отняла ладони от лица. Румяная деваха с круглыми щеками и полными губами смотрела на меня блестящими глазами. Она сидела на койке по-турецки и куталась в грубое суконное одеяло.

– Тебя на утопление или на… – она сделала характерный жест, намекавший на повешение. – Не сказали еще? Лучше утопление, – со знанием дела кивнула деваха. – Там, говорят, выпить дают, тонешь быстро. А веревка – дело такое: они ж там испражняются в процессе. Невесело так-то висеть: язык наружу, по ногам течет…

– А-а-а! – завизжала я и швырнула в нее подушкой. – А-а-а!

Лампочка под потолком мигнула и погасла.

В полнейшей темноте я слышала лишь свое шумное дыхание и шорох у противоположной стенки. Сбоку лязгнуло, появился небольшой прямоугольник света, и кто-то спросил:

– Чего орали? В карцер захотели? Свет зачем выключили?

– Дядечка, мы не хотели! Тут крыса! Крыса! Ой, спасите! Не губите!

– Тьфу! – выругался невидимый мне стражник, и пятно света пропало.

Лампа под потолком тускло загорелась, но этого хватило, чтобы разглядеть, что деваха сидит за столом и уплетает булку, прихлебывая что-то из кружки. Мой желудок тут же откликнулся громким урчанием.