— Есть один, и самый главный, — подал голос Лях, откидываясь на спинку стула и закладывая руки за голову. — Если мы вытащим из подвала этого ливанского хомяка хотя бы полтонны золота, как мы потащим двадцать ящиков на горбу до катера? Я, конечно, парень крепкий и в постели могу трудиться без перерыва до утра, но работать портовым грузчиком в мои планы не входило.

— Во дворе виллы у Хаддада стоит собственный бронированный фургон для перевозки ценностей, купленный у списанного банковского резерва, — ответил Крид, защёлкивая замки на своём портфеле и поднимаясь с места. — Тарик умеет водить всё, что движется на колёсах и гусеницах. Загрузите металл в кузов, доедете три квартала до старой пристани в Булаке, перебросите ящики на баркас — и через два часа будете пить холодное пиво на сухогрузе под панамским флагом в нейтральных водах. Советую выспаться, джентльмены. В Каире сейчас неспокойно, в бедных кварталах какую-то заразу нашли, полиция перекрывает улицы, так что времени на раскачку у вас будет немного.

Ближе к трём часам ночи дождь над Марселем наконец выдохся, оставив после себя низкую, рваную пелену тумана, пахнущую водорослями, мазутом и холодным мокрым камнем. В комнате пакгауза было темно и тихо: на походных раскладушках вдоль стены мирно сопел Лях, натянув одеяло до самого подбородка, Матео спал чутко, по-звериному положив ладонь на ремень своего подсумка, а в углу на кресле ровно дышал Эль Турко, накрыв лицо полой расстёгнутой куртки.

Пьер бесшумно приоткрыл узкую стеклянную дверь и шагнул на каменный балкончик, нависавший над пустынным переулком.

Холодный ночной воздух приятно остудил разгорячённое после долгого планирования лицо. Внизу, за тёмными силуэтами портовых кранов и складских крыш, глухо ворочалось Средиземное море, а где-то далеко на рейде протяжно, басовито проревел тифон уходящего в море сухогруза. Дюбуа опёрся локтями о мокрый чугунный парапет, несколько секунд вглядываясь в редкие жёлтые огни на противоположном берегу бухты, а затем медленно расстегнул нагрудный карман своей куртки.

Пальцы нащупали привычный, отполированный тысячами прикосновений пластиковый корпус старого мобильного телефона.

Пьер достал трубку, бережно протёр большой ладонью потускневшее стекло и, не глядя на кнопки, по памяти набрал знакомый до последней чёрточки номер. Он знал каждую клавишу на ощупь, знал, как чуть заедает пятёрка в центре и как тихо поскрипывает задняя крышка, если сжать корпус чуть сильнее обычного. Поднеся телефон к левому уху, туда, где начиналась белёсая борозда старого шрама, наёмник прикрыл глаза и стал ждать, вслушиваясь в далёкий, еле уловимый шорох, похожий на шелест сухой травы на ветру.

— Алло, Жанна? — совсем тихо, тем мягким, домашним голосом, которого никогда не слышал ни один человек из его боевой группы, произнёс Дюбуа, и жёсткие складки у его рта сами собой разгладились. — Прости, что так поздно, родная. Я не разбудил тебя?

Француз замолчал, внимательно слушая ответ, и на его обветренном лице появилась тёплая, чуть виноватая улыбка. В такие минуты с его плеч словно сваливался пудовый свинцовый груз всех прошлых войн, грязных контрактов и чужих смертей, оставляя только удивительную, звенящую лёгкость.

— Да нет, всё в полном порядке, просто задержались с ребятами в порту, обсуждали бумаги по новой командировке, — негромко продолжал он, глядя на то, как с края чугунной решётки срывается и летит вниз тяжёлая прозрачная капля. — Придётся слетать на юг на недельку, в Каир. Ничего серьёзного, обычная бумажная волокита и сопровождение груза, ты же знаешь Виктора, он любит перестраховаться и послать тех, кому доверяет. Там сейчас тепло, солнце светит, не то что наша сырость. Я думал заехать к тебе перед вылетом, но борт дают слишком рано, не успею обернуться до рассвета.

Пьер сделал паузу, кивая каким-то своим мыслям и бережно прижимая холодную трубку к щеке, словно пытаясь согреть её собственным дыханием.

— Конечно, я буду осторожен, обещаю. Турок со мной летит, мы друг за другом присмотрим, так что тебе совершенно не о чем тревожиться. Знаешь, я тут подумал: когда вернёмся с этого дела, я наконец-то возьму нормальный отпуск на всё лето. Бросим к чёрту эти пыльные города, уедем на побережье под Антиб, снимем тот белый дом со ставнями у самой воды, который нам тогда понравился, и будем каждое утро ходить на рынок за свежими персиками и вином. А из Каира я привезу тебе настоящий шёлковый платок со старого базара, тёмно-зелёный, под цвет твоих глаз. Только ты дождись меня, ладно? Спи спокойно, моя хорошая. Я позвоню, как только устроимся на месте.

Он постоял ещё минуту, не отнимая телефона от уха, словно боялся оборвать тонкую, невидимую нить, связывающую его с тем единственным местом во вселенной, где его ещё кто-то ждал просто так, без оружия и денег, а потом аккуратно убрал аппарат обратно в карман у самого сердца и застегнул клапан на пуговицу.

Ночь на балконе снова стала холодной, пахнущей ржавым железом и мокрым асфальтом.

Когда через два часа над холмами Прованса только начала пробиваться бледная, сизая полоска рассвета, от ворот старого пакгауза без шума и включённых фар отъехал тёмный микроавтобус с тонированными стёклами. Улицы Марселя были ещё пустынны; редкие дворники в жёлтых жилетах сметали мокрую листву с тротуаров, а у закрытых пекарен разгружали мешки с мукой. Машина быстро проскочила городские кварталы, вылетела на скоростное шоссе в сторону аэропорта Мариньян и, миновав главный пассажирский терминал, свернула к дальнему техническому сектору за бетонным забором с колючей проволокой, где базировалась частная и грузовая авиация.

Охрана на шлагбауме даже не стала заглядывать в салон: стоило водителю предъявить пропуск с печатью портового управления, как полосатая стрела тут же поползла вверх.

На дальней стоянке у кромки взлётной полосы, поблёскивая мокрыми от утренней росы серебристыми крыльями без единого бортового номера на фюзеляже, уже прогревал две хвостовые турбины двухдвигательный «Гольфстрим». У спущенного трапа двое техников в синих комбинезонах заканчивали крепить в багажном отсеке герметичные ящики со снаряжением.

— Вот это я понимаю — отношение к ценным кадрам! — бодро заявил Лях, выпрыгивая из микроавтобуса на мокрый бетон, поправляя на переносице тёмные очки-авиаторы, совершенно бесполезные в хмурых предрассветных сумерках, и подхватывая свою дорожную сумку. — Никаких тебе очередей с визгливыми мамашами, никаких тупых таможенников, лапающих твои личные вещи, и кожаные кресла в салоне! Пьер, скажи честно, там на борту есть стюардесса, или нам опять всю дорогу придётся любоваться на небритую физиономию Матео?

— Если будешь много болтать, я посажу тебя в багажный отсек прямо на ящик с детонаторами, и ты всю дорогу до Африки будешь молиться, чтобы самолёт не тряхнуло в воздушной яме, — буркнул корсиканец, поднимаясь по ступенькам трапа первым и занимая место у иллюминатора по левому борту.

Салон бизнес-джета встретил их мягким полумраком, запахом дорогой кожи и тёплым сухим воздухом кондиционеров. Эль Турко без лишних слов устроился в хвостовом кресле, вытянул длинные ноги в проход, натянул на глаза вязаную шапку и сложил руки на груди, явно намереваясь доспать те часы, которые у него отнял ночной переезд.

Дюбуа поднялся на борт последним, бросил свой потёртый вещмешок на верхнюю полку и сел в широкое кресло напротив Ляха, который уже успел залезть в бортовой мини-бар и теперь с видом знатока изучал батарею маленьких сувенирных бутылочек с коньяком и джином.

Тяжёлая входная дверь с шипением пневматики втянулась внутрь и встала на замки. Гул турбин за тонкой обшивкой перешёл в высокий, мощный свист, самолёт плавно стронулся с места, вырулил на главную полосу и, вдавив пассажиров в мягкие спинки кресел стремительным разгоном, оторвался от мокрого марсельского бетона.

Пьер посмотрел в круглый иллюминатор. Внизу, под крылом, быстро уходили назад серые кварталы старого порта, каменный бастион замка Иф и свинцовая рябь залива, а через минуту машина с глухим гулом пробила плотную пелену дождевых облаков и вырвалась в ослепительное, бездонное синее небо, залитое утренним солнцем. Курс лежал прямо на юго-восток, через Средиземное море, к жёлтым пескам и дымным минаретам Каира, которому оставалось жить человеческой жизнью меньше семидесяти двух часов.