— Золото мы заберём в любом случае, генерал, для этого нам твоё разрешение не требуется, — ответил Пьер, не убирая ствола от его груди и замечая, как под кожей на шее старика вздуваются странные тёмно-синие прожилки, похожие на сетку замёрзших вен. — Тебя укусили?

— Нет! То есть это не укус, этот проклятый старик Ибрагим просто оцарапал мне локоть ногтями, когда я выбил у него поднос с утренним кофе! — Хаддад задыхался, с его губ летели брызги слюны, а глаза лихорадочно блестели от начинающегося жара. — Месье, вы не понимаете, что происходит за этими стенами! Вы приехали за моими бумагами, а попали на собственные похороны! Каиру конец, всему городу конец! Вчера ночью кто-то отравил главные отстойники водоканала в Род-эль-Фараге и Фустате! Мне звонил в полдень мой друг, полковник медицинской службы из министерства обороны, он плакал в трубку как ребёнок и сказал, что в воде какая-то немыслимая зараза, которую не берёт ни хлорка, ни кипячение!

— Племянник твой нам уже пел эту песню в переулке десять минут назад, — холодно перебил его Матео, складывая тяжёлые стальные кассеты с архивом в свой штурмовой ранец и затягивая ремни. — Хватит заговаривать нам зубы сказками про мертвецов, старик, давай ключи от фургона и говори, как отключить блокировку двигателя, пока я тебе колено из дробовика не разнёс.

— Вы глупцы, если думаете, что это сказки! — сорвался на тонкий, надрывный крик ливанец, тыча окровавленным пальцем в сторону кровати, где лежало тело его молодой жены. — Лейла не выходила со двора три дня! Она просто выпила утром стакан воды со льдом из-под фильтра и приняла душ, а через четыре часа у неё началась чёрная рвота, остановилось сердце, и когда мы с её братом пытались сделать ей искусственное дыхание, она открыла белые глаза и вырвала ему зубами кусок щеки! В этом городе двадцать миллионов человек пили эту воду с самого утра, вы понимаете это своими солдатскими мозгами⁈ К полуночи здесь каждый дом превратится в могильник, и никакие деньги вам не помогут, если вы не доберётесь до самолёта!

В словах умирающего генерала было столько отчаянной, неприкрытой правды, что даже вечно улыбающийся Драгон перестал вертеть в руках золочёный «Кольт» и задумчиво покосился на окно, за которым в сгустившихся сумерках над рекой разгоралось багровое зарево и всё отчётливее слышалась непрерывная трескотня автоматных очередей со стороны центральных кварталов.

Пьер молча расстегнул пальцами в перчатке верхний карман своего разгрузочного жилета, вытащил оттуда маленький цифровой фотоаппарат со встроенным передатчиком для спутникового терминала и посмотрел на старика:

— Где ключи от зажигания и какой код на топливном клапане броневика?

Хаддад, окончательно обессилев от крика, бессильно откинулся затылком на ножку дубового стола и дрожащей рукой полез в карман своих домашних брюк, вытаскивая оттуда массивный стальной ключ с плоской бородкой и брелоком американского завода.

— В этом чемоданчике… лежат дубликаты и полмиллиона наличными в долларах на дорогу… — еле слышно прошептал генерал, роняя ключ на ковёр перед коленями наёмника. — Под рулевой колонкой справа есть чёрная коробочка с кнопками… Наберёте семь-три-ноль-девять перед тем, как поворачивать ключ, иначе сработает пиропатрон и заблокирует подачу солярки в насос… Убейте меня сразу, месье, я не хочу становиться таким, как они… У меня уже внутри всё горит, будто я наглотался битого стекла…

Дюбуа поднял ключ, спрятал его в карман, а затем левой рукой расстегнул кобуру под мышкой и достал свой верный бельгийский «Браунинг». Заряжать винтовку ради одного человека в упор было ни к чему, да и девятимиллиметровая пуля на таком расстоянии делала работу чище, не разбрызгивая лишнего на объектив камеры.

— Спи спокойно, генерал, — просто сказал Пьер, снимая пистолет с предохранителя коротким движением большого пальца и направляя воронёный ствол точно в центр мокрого старческого лба. — Считай, что тебе повезло больше, чем остальным.

Сухой, хлесткий выстрел «Хай-Пауэра» прозвучал в просторной комнате почти негромко. Голова Фарида Хаддада мягко стукнулась о резную деревянную тумбу стола, плечи опустились, и бывший казначей ливанской армии затих навсегда, глядя в потолок неподвижными, но ещё сохранившими человеческий цвет глазами.

Шрам убрал пистолет обратно в кобуру, включил камеру, сделал два чётких снимка лица покойника в свете фотовспышки — один общий план, второй крупно, чтобы эксперты Крида в Женеве не сомневались в личности клиента, — после чего подхватил с пола алюминиевый чемоданчик с деньгами и повернулся к своим бойцам:

— Дело сделано. Уходим вниз по чёрной лестнице прямо в гараж, забираем Турка с Тариком и рвём с этого проклятого острова на всех парах.

Узкая бетонная лестница для прислуги, пахнущая сырым цементом и средством для мытья полов, вывела их с третьего этажа прямо в подземный уровень особняка, минуя задымлённый от сгоревшего фосфора парадный холл. Тяжёлая железная дверь на входе в гаражный бокс была приоткрыта, и у косяка их уже поджидал Тарик, держа в опущенной руке свой бесшумный советский пистолет с длинной трубой глушителя, а чуть дальше, у бетонного пандуса выезда во двор, стоял Эль Турко, закинув чехол со снайперским «Маузером» за спину и перехватив обеими руками короткий штурмовой MP5K.

— Во дворе прибрались? — деловито спросил Дюбуа, передавая алюминиевый дипломат и ключ от зажигания египтянину.

— Пятеро лежат у бассейна, ещё троих мы с Турком уложили на пандусе, когда они побежали наверх на звук твоего взрыва, — быстро доложил связной, проверяя ключ. — Остальные носильщики, как только началась пальба в доме, даже за оружием не полезли — просто побросали тележки и сиганули через садовый забор в переулок. Здесь внизу никого нет, мотор броневика ещё тёплый.

Подземный гараж генеральской виллы больше напоминал бункер военного склада, чем обычную стоянку для хозяйских машин. Под низкими сводами из монолитного железобетона, освещёнными лампами в проволочных корзинах, кроме пары пыльных представительских «Мерседесов», стоял тот самый трёхосный инкассаторский гигант, собранный по спецзаказу на базе американского армейского грузовика «Ошкош». Вблизи машина внушала ещё большее уважение, чем через оптику с четвёртого этажа: клёпаные листы катанной броневой стали толщиной в добрый палец защищали не только кузов и кабину, но и моторный отсек с широкими жалюзи радиатора, массивные колёса в человеческий рост были обуты в пулестойкую резину с грунтозацепами для песка, а в крыше над местом переднего пассажира темнел круглый люк с турельным кольцом, на котором, правда, сейчас не было пулемёта.

Задние бронестворки кузова были распахнуты настежь, и внутри, уложенные ровными штабелями на деревянных паллетах и притянутые к полу стальными цепями с талрепами, темнели три десятка окованных железом ящиков. Ещё четыре точно таких же ящика остались стоять снаружи на гидравлической складской тележке прямо у кормового трапа — ливанские гвардейцы не успели закинуть их внутрь каких-нибудь десять минут.

Драгон с горящими глазами первым вскочил по откидной ступеньке внутрь бронированного чрева, вытащил из-за пояса короткую стальную монтировку, которую прихватил с верстака у стены, и с хрустом сорвал свинцовую банковскую пломбу с крайнего верхнего ящика. Откинув крышку, блондин запустил пальцы в мелкую древесную стружку и с натугой вытащил на свет тускло блеснувший под лампой трапециевидный брусок жёлтого металла размером с пачку масла, на гладкой верхней грани которого было чётко выбито клеймо цюрихского монетного двора и проба четыре девятки.

— Матерь божья, пацаны, я сейчас заплачу от умиления и стану примерным католиком! — благоговейно прошептал наёмник, прикладывая холодный двенадцатикилограммовый слиток к своей небритой щеке. — Вы только гляньте на этот благородный цвет! Тут в каждом ящике по четыре таких кирпича, это же почти полсотни килограммов чистой радости в одной коробке! Пьер, я официально прощаю тебе и марсельский ливень, и эту чёртову жару, и даже польский паспорт! Когда мы довезём эту прелесть до катера в Булаке, я куплю себе небольшую яхту в Каннах, назову её «Генерал Хаддад» и найму команду исключительно из шведских массажисток без комплексов!