Как жарко. Его правая рука еще раз медленней скользнула по волосам: смесь высшего качества из лучших цейлонских сортов. Дальний Восток. Должно быть, дивная страна: сад мира, большие ленивые листья, на которых можно плавать, кактусы, лужайки в цветах, змеистые лианы, так они называются. Так ли это на самом деле? Сингалезы нежатся на солнце, этакое dolce far niente. За весь день пальцем не шевельнут. Спят шесть месяцев в году. Такая жара, что не хочется ссориться. Влияние климата. Летаргия. Цветы безделья. Воздух – лучшее питание. Азот. Оранжереи в ботанических садах. Растения не-тронь-меня. Водяные лилии. Лепестки до того вялые, что. В воздухе сонная болезнь. Идешь по розовым лепесткам. Попробовали бы они поесть потрохов и телячьих ножек. Где это он был, тот парень, я видел его на какой-то картинке? Ах да, на Мертвом море, плыл на спине, читал книгу под открытым зонтом. Невозможно утонуть, если даже захочешь: до того много соли. Это потому, что вес воды, нет, вес тела, погруженного в воду, равен весу… Или объем равен весу? Словом, есть какой-то закон в этом роде. Вэнс в школе хрустел на уроках суставами пальцев. Курс занятий. Хрустящий курс. Что такое, в сущности, вес, когда говорят вес? Тридцать два фута в секунду, в секунду. Закон падения тел. В секунду, в секунду. Все тела падают на землю. Земля. Закон земного притяжения, это и есть вес.

Он отвернулся и побрел на ту сторону улицы. Как это она шла со своими сосисками? Вот как-то так. На ходу он вынул из бокового кармана газету, развернул ее, скатал в трубочку и стал похлопывать себя по штанине в такт волочащимся шагам. Безразличный вид: так только, заглянуть. В секунду, в секунду. В секунду означает каждую секунду. Он смело заглянул с панели в двери почтового отделения. Ящик для запоздавших писем. Почта здесь. Никого. Войти.

Он подал карточку через медную решетку.

– Есть для меня письма? – спросил он.

Покуда почтовая барышня рылась в гнезде, он загляделся на вербовочный плакат, изображавший солдат всех родов оружия на параде: и приставил трубку к носу, нюхая пахнущую свежей типографской краской тряпичную бумагу. Вероятно, ответа нет. В последний раз зашел слишком далеко.

Барышня вернула ему через решетку его карточку при письме. Он поблагодарил и быстро взглянул на печатный адрес.

Генри Флауэру, эсквайру,

До востребования,

Почт. отд. Вестлэнд-роуд,

Сити.

Все-таки ответила. Он сунул карточку и письмо в боковой карман, еще раз взглянув на парадирующих солдат. А где полк старика Твиди? Отставной солдат. Вот: медвежья шапка и петушиные перья. Нет, он гренадер. Остроконечные обшлага на рукавах. Вот он: королевские дублинские стрелки. Красные куртки. Слишком расфуфырены. Оттого бабы на них и вешаются. Мундир. Легче вербовать и муштровать. Статья Мод Гонн^[19], чтобы их ночью не пускали на О'Коннелл-стрит: позор для нашей ирландской столицы. И газета Гриффитса^[20] долбит теперь то же самое. Гниющая от венерических болезней армия: заморская держава, ей море по колено. Вид у них точно они не в своем уме: как под гипнозом. Смирно! Шаг на месте. Стол: ол. Кровать: ать. Собственная его величества. Никогда не видал его в полицейском мундире. Масон, да^[21].

Он медленно вышел из почтового отделения и свернул направо. Болтовня: как будто от этого что-нибудь изменится. Он сунул руку в карман, и указательный палец пролез под клапан конверта, разорвав его несколькими толчками. Женщины наверняка не принимают таких мер предосторожности. Его пальцы вытащили письмо и смяли конверт в кармане. Что-то приколото: может быть, фото. Волосы? Нет.

Мак-Кой. Поскорей отвязаться от него. Мешает. Терпеть не могу общества, когда я.

– Алло, Блум. Куда направляетесь?

– Алло, Мак-Кой. Да так, собственно, никуда.

– Как жизнь?

– Чудно. А вы как?

– Живем помаленьку, – сказал Мак-Кой.

Он посмотрел на черный галстук и черный костюм и спросил тише, с уважением:

– У вас кто-нибудь… Надеюсь, ничего серьезного? Я вижу, вы…

– О, нет, – сказал м-р Блум. – Бедняга Дигнэм, вы ведь знаете. Сегодня хоронят.

– Верно! Бедняга. Да, да. В котором часу?

Нет, не фото. Может быть, значок какой-нибудь.

– О… одиннадцать, – ответил м-р Блум.

– Попробую подъехать, – сказал Мак-Кой. – Вы говорите, в одиннадцать? Я узнал только вчера вечером. Кто это мне рассказывал? Холохан. Вы знаете Хоппи?

– Знаю.

М-р Блум посмотрел через улицу на карету, стоявшую у дверей Грювнора. Носильщик вскидывал чемодан на крышу. Она стояла неподвижно, ждала, покуда мужчина, муж, брат, похож на нее, искал в карманах мелочь. Стильное пальто с круглым воротником, для такой погоды жарковато, похоже на байку. Стоит в равнодушной позе, засунув руки в накладные карманы. Как та чванная особа на состязании в поло. Все женщины задаются, покуда не попадаешь им в точку. Хороша собой и хорошо держится. Прежде чем отдаться, упирается. Почтенная госпожа, и Брут, конечно, человек почтенный^[22]. Один раз взять ее – и всю спесь как рукой снимает.

– Я был с Бобом Дорэном, он опять сбился с пути, и, ну, как его зовут, Бэнтамом Лайонзом. Мы как раз были у Конвэя.

Дорэн, Лайонз у Конвэя. Она поднесла руку в перчатке к волосам. Вошел Хоппи. Уже успел промочить горло. Откинув голову и глядя вдаль из-под опущенных век, он увидел яркую рыжеватую лайку, вспыхнувшую на солнце, вышитые раструбы. Как я сегодня хорошо вижу. Должно быть, в сырую погоду лучше видишь. Говорит что-то. Барская ручка. С какой стороны она сядет?

– И он говорит: «Как жаль нашего бедного Пэдди!» – «Какого Пэдди?» – говорю я. «Бедняжку Пэдди Дигнэма», – говорит он.

Едет на дачу: наверно, в Бродстон. Высокие коричневые ботинки, шнурки болтаются. Красивая нога. Что это он так долго ищет мелочь? Заметил, что я смотрю. Вечно за всеми следит. Всегда что-нибудь в запасе. Не то, так это.

– «Как?» – говорю я. «Что с ним случилось?» – говорю я.

Гордая: богатая: шелковые чулки.

– Да, – сказал м-р Блум.

Он чуточку отстранился от говорящей головы Мак-Коя. Сию минуту сядет.

– «Что с ним случилось?» – говорит он. «Он умер», – говорит он. И, честное слово, заплакал. «Неужели Пэдди Дигнэм?» – говорю я. Я не хотел верить, когда услышал. Еще так недавно, в прошлую пятницу, или нет, в четверг, я был с ним в Ковчеге. «Да, – говорит он. – Он покинул нас. Он умер в понедельник, бедняжка».

Гляди! Гляди! Шелк блеск белый чулок. Гляди!

Тяжелый трамвайный вагон, гудя звонком, разъединил их.

Исчезла. Черт бы тебя побрал, тупорылый! Недоступен никаким чувствам. Рай и пери. Вечно одно и то же. В ту самую минуту. Как с той девицей на Юстэс-стрит в парадной, в понедельник это было, поправляла подвязку. Подруга заслонила ее, всё закрыла. Esprit de corps. Ну, чего ты глазеешь?

– Да, да, – сказал м-р Блум, тупо вздохнув. – Еще одним меньше.

– Одним из лучших, – сказал Мак-Кой.

Трамвай проехал. Они умчались по направлению к мосту Луп-Лайн, ее рука в элегантной перчатке на стальном поручне. Проблеск, проблеск: кружевные искры ее шляпы на солнце: проблеск, блеск.

– Жена, надеюсь, здорова? – спросил изменившийся голос Мак-Коя.

– О да, – сказал м-р Блум. – В полном порядке, спасибо.

Он лениво раскатал газету и лениво прочел:

В доме, где нет

Мясных консервов Пломтри,

нет совершенства.

Где они есть,

там рай на земле.

– Моя старуха только что получила ангажемент. То есть еще не совсем.

Сейчас начнет про чемодан. Валяй, валяй, не стесняйся. Со мной этот номер не пройдет.

М-р Блум неторопливо и дружелюбно перевел на него глаза с тяжелыми веками.

– Моя жена тоже, – сказал он. – Она будет петь двадцать пятого в Ульстэрском зале в Бельфасте, большое дело.