Его травмы оказались серьезным испытанием даже для исцеляющих способностей вампирского отродья. Когда осколки костей срастались и пытались занять свое законное место, они превращались в крошечные острозубые ножи, разрезающие нервы и едва зажившую плоть. Астарион провел два дня в рваном бреду, а когда пришел в себя, обнаружил, что находится в покоях фаворита. Касадор обтирал его кожу прохладной водой, гладил по волосам и приговаривал: «Мой мальчик, мой бедный, прекрасный мальчик», поднося к его губам чаши с теплой коровьей кровью. Энтузиазм от игры в целителя иссяк всего за пару дней, но коровья кровь сделала свое дело, и когда повелителю вампиров наскучила эта забава, Астарион смог выйти из комнаты на собственных, заново сросшихся ногах.

— Разумеется, помню, — ответил он Далирии. — Это вылечило мое плоскостопие.

— И что, остались шрамы?

— Нет, конечно. — Единственными шрамами на теле Астариона были следы от укусов Касадора да едва заметная отметина на левой щеке с тех времен, когда он в пятнадцать лет упал с лошади. — Теперь ничто не оставляет шрамов.

— Именно. Иногда я задаюсь вопросом, не относится ли это и к нашему разуму. — Она сделала широкий жест, охватывающий стены лаборатории и, как следствие, весь Дворец Зарра. — Мы терпим муки год за годом и становимся… возможно, странными… но наш разум не ломается.

— Жаль, — произнес Астарион. — А я-то надеялся приберечь безумие как запасной вариант.

Глаза Далирии встретились с его взглядом, холодные и багровые.

— Раз уж ты не сошел с ума в том склепе, не думаю, что тебе это грозит.

Астарион не дрогнул. Он настолько нарочито не дрогнул, что, подозревал он, Далирия прочитала это так же ясно, как если бы он вздрогнул всем телом. Склеп был самым худшим, что с ним когда-либо случалось — хуже боли, хуже психологических игр Касадора. Его разум действительно сломался там, во тьме, пока он день за днем скребся в дверь ногтями, которые трескались и ломались, оставляя кровавые полосы на камне. Пока он гадал, останется ли там навсегда, гадал, сколько времени потребуется, чтобы умереть от голода, пока голод в конце концов не превзошел даже животный ужас, и от него не осталось ничего, кроме изголодавшейся кожи да костей.

Он бы не сказал, что этот опыт не оставил на нем шрамов. Но Далирия была не так уж неправа. Как только дверь наконец открылась, и он вывалился на колени в прохладный ночной воздух, как только этот чудовищный голод был утолен, его разум начал срастаться заново. Он начал отпускать сардоничные шуточки еще до того, как зажили его пальцы.

Это было больше ста лет назад. Интересно, от кого она об этом услышала?

— Ах, склеп, — протянул он. — Довольно спокойное местечко. Я хотя бы наконец-то выспался.

Далирия, видевшая, как он «не дрогнул», промолчала. Мгновение спустя Астарион снова склонил голову над шитьем, а его сестра-отродье вернулась к перетиранию жуков для своего хозяина.

***

Закончив штопать камзол и оставшись вполне довольным результатом, он снова надел его и пару раз размял плечи. Под рукой не оказалось ниток нужного цвета, чтобы идеально попасть в тон вышивке, но оттенок был достаточно близким, чтобы никто ничего не заметил, если только не уткнется носом прямо ему в бедро. Чего, учитывая специфику его жизни — или, в данном случае, смерти, — он не мог полностью исключать, но, по крайней мере, это было бы необычно.

Он выскользнул из лаборатории и направился к главному залу. Полночь еще не пробила; и хотя отродья обязаны были являться туда на потеху хозяину, всегда оставался крошечный шанс, что Касадор пораньше удалился в свою спальню. В противном случае старик мог быть занят истязанием кого-нибудь другого, и тогда Астарион смог бы незаметно проскользнуть в зал и занять место в одной из многочисленных ниш. Если нацепить на лицо правильное выражение подобострастного интереса, взгляд Касадора иногда мог просто скользнуть мимо.

Если бы Астариону повезло, Касадор бы его вообще не заметил.

Но удача отвернулась от него. Удача всегда от него отворачивалась. Он уже начинал думать, что чем-то умудрился оскорбить богиню Тимору. Касадор обнаружился в коридоре, ведущем в главный зал, с отвлеченным выражением на лице и в поистине роскошной паре сапог. Астарион мысленно взвесил варианты. Комплимент мог смягчить настроение повелителя вампиров, а мог и просто привлечь ненужное внимание. Хотя даже рискнуть вниманием имело смысл: если старику пораньше наскучит мучить Астариона, остаток вечера он посвятит кому-нибудь другому. По-настоящему изобретательным Касадор редко становился до того, как перевалит за полночь.

— У вас превосходные сапоги, отец, — произнес Астарион, позволив искреннему восхищению прозвучать в голосе. Касадор поднял взгляд и улыбнулся.

— Не правда ли? — Он выставил ногу вперед, демонстрируя голенище, где черная кожа была искусно вырезана подобно кружеву, обнажая слой серой замши под ней. Сто пятьдесят лет назад Астарион бы из шкуры вон вылез, чтобы узнать имя мастера. Теперь же он поостерегся спрашивать из страха, что у Касадора случится один из его специфических приступов ревности, и он пошлет Астариона забрать бедолагу.

А пускать в расход мастера с таким талантом ради утоления мимолетной жажды было бы почти преступлением.

Касадор еще мгновение полюбовался своей обувью, а затем милостиво произнес:

— Можешь отполировать их, если хочешь.

Астарион подавил вздох. Он бросил кости, и, как водится, выпали две единицы.

— Разумеется, отец, — произнес он, опускаясь на колени.

Гладкая кожа отозвалась на языке кислинкой. Хвала всем богам, она была выделана по новой моде — вымочена в дубовых листьях и коре до тех пор, пока танины полностью не пропитали материал. Дешевую кожу всё ещё выделывали по старинке: с использованием соли, мочи и последующей обработкой рыбьим жиром. Вылизывать такие сапоги было тем еще испытанием, и Астарион отнюдь не горел желанием его повторять.

Проблема, разумеется, заключалась в том, что если ты отказывался или даже просто выказывал недостаточно энтузиазма, воля Касадора смыкалась вокруг тебя, словно кулак в латной рукавице. И тогда ты начинал этого хотеть. Ты сгорал от нетерпения. Ты бы умолял его об этой чести и рыдал от благодарности, когда он ее даровал, даже давясь от рвотных позывов из-за вкуса прогорклой рыбы и застоявшейся мочи.

А тем временем где-то глубоко внутри настоящий ты всё кричал бы, кричал и кричал…

Астарион уже давным-давно научился не давать своему хозяину повода ломать его волю. Всё, что оставалось, — это избегать боли и стараться чувствовать как можно меньше.

Ирония, конечно же, в том, что к тому моменту, как мы заканчиваем обслюнявливать сапоги, они выглядят куда менее отполированными. Не то чтобы его это заботило. Он может жить во дворце, но лишь притворяется, что обладает хорошим вкусом. Наверняка эти сапоги ему посоветовал кто-то другой.

Во рту у Астариона пересохло так, словно туда набили песка, к тому моменту, когда он закончил тщательно вылизывать оба сапога. Он отстранился с должным подобострастным выражением на лице, мечтая о воде или вине — о чем угодно, что помогло бы смыть этот привкус. Только не о крови. Портить хорошую кровь таким послевкусием было бы настоящим преступлением.

— Очень хорошо, Астарион, — произнес Касадор, опираясь на свой посох. — Каким послушным дитя ты становишься.

Эти слова разозлили его — как и было задумано. Астарион безжалостно задушил в себе это чувство, прикрыв веки, чтобы спрятать малейшую искру неповиновения. Ищи себе развлечения в другом месте, старик. Сегодня я не стану плясать под твою дудку.

Спустя мгновение Касадор улыбнулся и отвернулся. Астарион покорно зашагал следом, чувствуя, как вкус кожи всё ещё жжет язык.

***

Бокал вина смыл привкус сапожной кожи, пусть и не смыл злость. На самом деле было жаль переводить хорошее «Красное Латандера» таким образом. Астарион знал, что вино должно быть насыщенным и полнотелым, с нотками черной смородины и гвоздики, но не мог по-настоящему насладиться им, пока кислятина не сошла с языка.