Далирия не выглядела несчастной. Разумеется, она не выглядела и счастливой, но кто здесь был счастлив? Пару раз, обычно когда Касадор творил какую-нибудь вопиющую мерзость, Астарион ловил ее взгляд и видел, как спокойствие дает трещину, обнажая ядро ярости, подобное расплавленному железу. Он уважал это, даже зная, что так будет не всегда. Еще несколько десятилетий, еще век, и эта ярость окажется погребена так глубоко под слоем ужаса, что ее будет почти невозможно отыскать.
Но, по крайней мере, она не жаловалась, когда он заявлялся в ее рабочую комнату, чтобы зашить одежду нитками правильного цвета.
Когда он вошел, она растирала в ступке панцири зеленых жуков. Астарион пошевелил пальцами, просунув их сквозь дыру в рубашке в том месте, где кинжал разминулся с его телом.
— Я так понимаю, сегодняшняя добыча не пожелала уходить тихо? — спросила она.
— Сегодняшняя добыча решила, что наличие большого ножа делает ее опасной.
— Тем хуже для него. — Далирия вернулась к своим жукам.
Астарион устроился на табурете в углу и принялся штопать дыру мелкими, ровными стежками.
— Во дворце сегодня ничего нового?
Далирия пожала плечами.
— Вайолет и Петрас, как обычно, готовы вцепиться друг другу в глотки. Аурелия за эту десятидневку привела уже четверых.
— Четверых? Старику нужно питаться, а не принимать ванны из этой дряни.
Ему было плевать, кто занимает покои, в которых Касадор держал своих любимчиков, но если Аурелия продолжит таскать вдвое больше добычи, чем кто-либо другой, повелитель вампиров вполне мог решить, что остальные отродья отлынивают.
— Кто-нибудь должен намекнуть ей, чтобы она взяла выходной.
— До тех пор, пока юные головорезы считают избиение тифлинга в темном переулке отличной забавой, у Аурелии не будет недостатка в жертвах.
Астарион поморщился, вспомнив собственное избиение в темном переулке. Спустя добрых два столетия это воспоминание должно было утратить власть над ним, но оно по-прежнему больно кусалось. Возможно, потому, что это были его последние мгновения в качестве смертного, или потому, что именно оно отправило его в путь, ведущий в бесконечную ночь.
А возможно потому, что ты никак не перестанешь его ковырять. Ты же помнишь, что мама говорила о ковырянии болячек.
— Никогда не думал, что скажу это, но я скучаю по старым добрым временам, — сказал он. — Когда меня обратили, старик требовал всего двух-трех в месяц. У тебя было время всё как следует спланировать. А теперь — двое за десятидневку, или отправляйся обратно в псарню размышлять о своих провалах. Удивляюсь, как он еще не раздулся, словно клещ, от такого количества крови.
Далирия издала звук, выражающий понимание, но не переходящий грань открытого согласия. Астарион ощутил мимолетную вспышку чего-то, не столь уж отдаленно напоминающего гордость. Она наконец-то училась не произносить ничего такого, с чем кто-нибудь из «семейки» мог бы побежать к Касадору. Конечно, сам Астарион усвоил этот урок за какую-то десятидневку, но Далирия не была политическим животным. Это было одной из причин, по которой он продолжал с ней возиться. Они не были друзьями — никто из отродий не мог позволить себе роскошь дружбы, — но Астарион относился к ней примерно так же, как к многообещающим младшим стряпчим во времена своей работы магистратом.
Кроме того, он уже знал ее секрет. Далирия верила, что вампиризм — это болезнь, и, разрази ее все Преисподние, она собиралась найти лекарство. Астарион был почти уверен, что она ошибается по обоим пунктам, но ему ничего не стоило хранить ее тайну и время от времени помогать с мелкими экспериментами.
— Ну так над каким очаровательным кошмаром ты сейчас работаешь? — поинтересовался он. Доктор замерла, глядя на ступку с панцирями жуков так, словно вообще не понимала, откуда она взялась.
— Готовлю реагент, — ответила она.
— Для себя или для него?
— Разумеется, для него. Ни для чего из того, что я хотела бы сделать, жуки не нужны. — Она слегка сморщила нос. — То, что нужно мне…
Астарион вскинул руку, останавливая ее. Не прозвучало ничего столь грубого, как настоящий звук, но само качество тишины за дверью мастерской едва уловимо изменилось: теперь это была бархатная тишина вместо холодного шелка пустоты.
— Уверен, тебе нужно то же самое, что и всем нам, — сказал он, разрезая ногтем нитку на штанине. — Приличная еда, умеренная роскошь, иногда живая свинья, чтобы выпить ее до дна…
В шве на его бедре была спрятана тонкая проволока. Достаточно гибкая, чтобы ее нельзя было обнаружить при беглом обыске, и достаточно жесткая, чтобы ее можно было согнуть в грубую, но весьма полезную отмычку. Астарион вытащил ее и перехватил, словно крошечную рапиру.
— …хорошая книга и хороший трах время от времени… а еще когда-нибудь стать настоящим вампиром.
Издавая меньше шума, чем тень, которую он больше не отбрасывал, Астарион двинулся через комнату к двери, старательно избегая линии обзора из замочной скважины. Далирия делала вид, что растирает жуков, но ее взгляд то и дело метался к нему. Кое-кто из нас не создан для интриг, и это сразу бросается в глаза.
Он остановился прямо у двери и прикинул расстояние. Из коридора по-прежнему не доносилось ни звука.
Одним яростным, резким движением Астарион вонзил проволоку прямо в замочную скважину. Кто-то по ту сторону истошно взвизгнул.
Астарион выдернул отмычку и распахнул дверь настежь.
— Ба, Вайолет, золотце мое, — протянул он. — Что стряслось?
Согнувшись чуть ли не пополам и зажав ухо рукой, его сестра-отродье злобно уставилась на него.
— Ублюдок, — прошипела она.
— Божечки. Ты поранилась? — Честно говоря, он был немного разочарован. Он-то надеялся попасть ей в глаз. И хотя воткнуть проволоку прямо в ее мозг было бы весьма забавным (пока бы это длилось), старому ублюдку вряд ли бы это понравилось. Касадор одобрял легкие увечья между отродьями в качестве развлечения, но возражал против серьезных травм, если только не мог наблюдать за процессом лично.
Судя по всему, единственное, чего он добился — сделал Вайолет импровизированный пирсинг. Ну и ладно. Астарион скрестил руки на груди и прислонился к дверному косяку.
— Могу я тебе чем-то помочь, дорогая сестренка?
Она заправила бледную прядь волос за изящно заостренное и слегка окровавленное ухо. При обращении ее волосы стали серыми, а не ослепительно белыми, как у Астариона, — факт, наполнявший его тайным злорадством. Будучи Вайолет, она даже не пыталась сделать вид, что не подслушивала. Для этого потребовалось бы чувство стыда, которого она, как был почти уверен Астарион, от рождения была лишена. Она оскалилась на него и демонстративно удалилась. Астарион подавил желание показать неприличный жест ей вслед.
Убедившись, что она действительно ушла, он закрыл дверь и заткнул замочную скважину своим носовым платком, покачав головой.
— Вечно шпионим друг за другом, пытаясь выслужиться и урвать хоть крохи расположения старика… Удивительно, как мы все еще не сошли с ума.
— Я вообще не уверена, что мы на это способны, — произнесла Далирия, хмуро глядя на панцири жуков.
— Прошу прощения?
— Ну, сам подумай. Безумие — подобного рода безумие — это ведь травма разума, не так ли?
— Полагаю… что так?
Далирия отставила ступку в сторону, чтобы иметь возможность жестикулировать.
— Помнишь, пару лет назад, когда Йоусен раздробил тебе ступни?
Астарион подавил дрожь. Он помнил это чрезвычайно ярко. Йоусен был новообращенным, и Касадор все еще наслаждался, заставляя его мучить своих собратьев. Йоусен без конца шептал: «Прости, мне так жаль», пока с помощью доски и кувалды планомерно превращал все кости в ногах Астариона в пыль, а Касадор тем временем читал какой-то легкий роман и время от времени давал советы. Астарион прекрасно понимал, что у Йоусена не было выбора, но его извинения раздражали — по крайней мере до тех пор, пока Астарион не потерял сознание.
