Он скользнул в тени. Пройдя несколько ярдов по улице, Борис оглянулся через плечо.

Когда он снова отвернулся, Астарион выступил из тумана, обхватил пальцами золотого дельфина и дернул. Сильно.

Вопль Бориса отскочил от тумана и вернулся искаженным эхом. Астарион уже бежал, зажав окровавленную безделушку в руке.

Ему пришлось немного сбавить ход, когда они достигли узкой улочки, тянущейся вдоль парка. Булыжники здесь были мельче и круглее, а дерево, нависающее над забором, усыпало все вокруг гниющими листьями, отчего земля стала более скользкой, чем ладонь политика.

Бориса же подобные мелочи не смущали. Здоровяк скользил и спотыкался, но каким-то чудом удерживался на ногах, нагоняя с каждым шагом. Астарион почувствовал на затылке горячее дыхание с запахом лука.

— Я убью тебя, — прорычал Борис. Астарион метнулся в сторону и почувствовал, как что-то дернуло его за камзол. Ткань разошлась с тихим шелестом.

Проклятье, теперь придется это зашивать. К тому же он с вышивкой, так что придется следить за тем, чтобы все эти крошечные розочки правильно совпали.

Он нырнул в проход, ведущий в парк, и помчался по траве к задней стороне статуи Миликки, богини дикой природы. Выбор божества был удивительно оптимистичным со стороны архитектора, но Астариона куда больше заботил скол на левом заднем копыте каменного единорога.

Он ткнул в него пальцем. Борис на мгновение потерял его из виду, но снова заметил и бросился в атаку. Его лицо с одной стороны было залито кровью, а в руке он размахивал ножом, которым, казалось, можно было с одинаковой легкостью выпотрошить как рыбу, так и вампирское отродье.

Кусок кирпичной кладки у основания статуи бесшумно отъехал в сторону.

— Этот малый просто жаждет встречи с хозяином, — объявил Астарион, спрыгивая на скрытую лестницу обеими ногами.

Вдоль стен позади него заскрипели кости. Борис затормозил у верхней ступеньки, вглядываясь в темноту, словно кот у мышиной норы. Он сделал один осторожный шаг вниз.

Скелеты, дожидавшиеся во мраке, потянулись к нему и схватили.

— Отлично, — произнес Астарион, отряхиваясь и с отвращением разглядывая дыру на камзоле. — Что ж, джентльмены, оставляю его на вас.

Он зашагал по подземному коридору в сторону Дворца Зарра, слушая, как Борис вопит у него за спиной.

***

Астарион вырос в Серебряных Пределах, в семье, глубоко преданной земле. У матери был слабенький друидический дар, а отец почти триста лет ухаживал за виноградником.

В детстве Астарион не был ни выдающимся тихоней, ни отъявленным сорванцом.

— Странный он, вот и всё, — бормотал отец. — Странный и ленивый. Скажешь ему что-нибудь сделать, а он сидит и раздумывает, хочется ли ему это делать.

— Он просто вдумчивый, вот и всё, — возражала мать, которая проводила уйму времени в диком облике и, возможно, благодаря этому отличалась куда более гибким взглядом на вещи. — Вдумчивость — это неплохо.

— Когда мой отец говорил мне что-то сделать, я вскакивал и делал. Я не искал лазейки. Сегодня утром я велел ему прополоть сорняки на южном поле, а когда вышел туда в обед, он вырвал пять одуванчиков и спал себе без задних ног. И знаешь, что он мне заявил?

Мать Астариона молча прикидывала, какой дикий облик поможет ей улизнуть от этого разговора.

— И что же он сказал, дорогой?

— Он сказал, что полол сорняки, как я и велел, но я ведь ни словом не обмолвился, что нужно вырвать все сорняки. Ты можешь в это поверить? И посмотрел на меня так, будто он… А ну не смей превращаться при мне в змею! Я знаю, что змеи глухие!

— Просссти, милый. Мне показалосссь, я видела мышшшь.

В 1236 году родители взяли Астариона в город Сильверимун на Шилдмит. Ему было семь лет, и он никогда прежде не бывал за городскими стенами и не видел поселений крупнее пары десятков домов. Его мир определялся зелеными и коричневыми тонами — зеленью листьев и виноградных гроздей на лозе, коричневым цветом дубовой древесины и жирной земли, — разбавленными белым снегом, белыми облаками и бледным небом.

Город стал для него откровением.

Там были люди — сотни, тысячи, больше, чем он мог бы повстречать за целую эльфийскую жизнь. А цвета их одежд! Красные, которые были не просто ржавыми оттенками коричневого, а ослепительно-алым и пунцовым, синие, еще более глубокие, чем само небо, фиолетовые, оранжевые и цвета фуксии, цвета, названий которых он даже не знал, вроде кармина и киновари. Всю свою недолгую жизнь он носил серую и коричневую домотканую одежду, потому что на ней не было видно грязи, а здесь, в Сильверимуне, по улицам расхаживали люди в черно-белых дублетах и канареечно-желтых шоссах, как будто им никогда в жизни не приходилось ползать на коленях в грязи, чтобы вырывать сорняки.

Дело было не только в цветах. Они заночевали у двоюродного брата, и ткани в его доме обладали фактурой — газовый шарф, переливающийся на свету, потертая бархатная подушка, которая тем не менее казалась мягче всего, что Астарион только мог себе представить, кружевная кайма на занавеске с ее причудливыми повторяющимися бугорками и впадинками. Он провел ночь на кушетке, почти не сомкнув глаз, потираясь щекой о бархатную подушку и вспоминая парад, петлявший по улицам в обрамлении ликующей толпы. Из-за маленького роста он так и не смог разглядеть Леди Сильверимуна — для него она осталась лишь далеким бело-золотым пятнышком, — зато на стоявшем рядом человеке-бюргере были метры какой-то невероятно гладкой бордовой ткани, и каждый раз, когда мужчина шевелился, она скользила по коже Астариона.

— Простите, сэр, — сказал Астарион, дотронувшись до рукава мужчины, оказавшегося скользким, словно лед, под его крошечными пальчиками.

— А? — Бюргер опустил взгляд, заметил Астариона и нахмурился, словно ожидая, что сейчас ему залезут в карман. — Чего тебе?

— Пожалуйста, сэр, не могли бы вы сказать мне, как называется эта ткань?

Бюргер явно не ожидал подобного вопроса, но его хмурость испарилась — вероятно, из-за искреннего восхищения, звучавшего в голосе ребенка.

— Это шелк, мой юный друг. Его привозят с Юга.

— Благодарю, что просветили меня, — серьезно произнес Астарион, чем рассмешил бюргера.

Потом это заметила его мать и велела не докучать господину, но Астарион даже не стал протестовать, потому что его разум и кончики пальцев были переполнены воспоминаниями о шелке, шелке, шелке.

На следующий день они вернулись на виноградник, но с того самого момента единственной жизненной целью Астариона стало вырваться к чертовой матери из Серебряных Пределов, убраться как можно дальше от природы и отправиться на юг, в город, полный разноцветного шелка.

***

Дворец Зарра был, как всегда, темным и мрачным местом. Отсутствие света не было помехой для вампирского отродья, но изрядно усложняло починку одежды. Когда всё вокруг выцветало до оттенков серого, Астарион никогда не мог быть до конца уверен, что случайно не зашивает прореху на белой рубашке ярко-розовой нитью.

Единственной по-настоящему хорошо освещенной комнатой была лаборатория Далирии, где она смешивала реагенты и компоненты заклинаний для повелителя вампиров. У волшебников были ученики, чтобы растирать в порошок пиявок и прочую дрянь; у Касадора была Далирия. Она была «свежим» отродьем — прошло едва ли три десятилетия с момента ее смерти, — но она редко выходила на охоту.

И слава богам. Ее характер совершенно не создан для соблазнения. В смертной жизни Далирия была врачом, но Астарион подозревал, что она принадлежала к той категории лекарей, которые насильно вливают микстуру в глотку пациента, а затем ставят его перед фактом, что ему стало лучше. Тем не менее, она ему даже нравилась, по крайней мере, в сравнении с остальными отродьями. Она была проницательной, умной и начисто лишенной сентиментальности. Разговаривать с некоторыми другими отродьями было все равно что общаться с ожившим мешком страданий. Йоусена обратили меньше века назад — ради Мистры, считай, буквально вчера! — и если ты хотя бы просто проходил мимо него в коридоре, то мог буквально физически ощутить, как от него, словно туман, исходит вселенская скорбь.