— Это ужасно.

— Выбор развлечений был крайне скудным. Наверное, мне следовало размышлять о своем преступлении, но это занятие утратило свою увлекательность где-то после первой десятидневки.

— Преступлении? Какое преступление могло бы оправдать такое?

Слова «Не твое собачье дело» уже вертелись у Астариона на языке, но он должен был играть роль трагической фигуры, а это, в определенном свете, и была трагедия. И всё это было чистой правдой.

— Моему хозяину приглянулся один юноша, и он послал меня привести его во дворец. Я не хотел этого делать. Он был… невинным.

Невинным, и он смотрел на меня так, словно только что узнал, что такое желание. Мне следовало отшить его в ту самую первую ночь, сказать ему идти домой и не возвращаться. Следовало найти какого-нибудь пьянчугу, заманить его во дворец, а потом охотиться в других местах. В те времена Касадор не требовал так много добычи. Астариону позволялось не спешить с выбором жертвы, тратя на охоту дни, а то и десятидневки. Поэтому он вернулся на следующую ночь, и через ночь, и потом еще раз, и каждую ночь Себастьян ждал его со всей радостью и ужасом человека, влюбившегося в первый раз.

— Значит, ты отказался? — спросил ден Суриэль.

— Я попытался. — Астарион издал тихий, горький смешок. — Думал, что нашел лазейку. Мне было приказано привести его во дворец. Пока я сам не возвращался, это не шло в счет. Я сказал ему уехать из города, сказал, что здесь небезопасно, но он возомнил, что влюблен в меня. — Астарион покачал головой. — Оказалось, повелители вампиров любят лазейки еще меньше, чем боги. Можешь догадаться, что было дальше.

— Но ты всё же попытался.

— От чего мне не стало ни капли легче.

Астарион не столько был влюблен в Себастьяна, сколько в то, что тот собой олицетворял. Когда-то он и сам был молод и невинен. Даже тогда он понимал, что это иррационально, и всё же чувствовал: если он сможет спасти этого одного глупого мальчишку, он каким-то образом сможет спасти и себя.

Тогда он был отродьем всего одно десятилетие. Ему казалось, он знает, насколько всё может быть плохо. В этом отношении он был таким же наивным, как Себастьян.

Астарион встряхнул камзол и схватил свой заплечный мешок, внезапно почувствовав отвращение к самому себе за то, что вообще заговорил о склепе. Он использовал свое тело для соблазнения жертв больше раз, чем мог сосчитать. Это больше не вызывало у него никаких особых эмоций. Однако изливать душу ден Суриэлю — это ощущалось иначе. Единственное, до чего Касадор не мог добраться, — это его воспоминания, и тем не менее, вот он, Астарион, использует их, чтобы манипулировать человеком к вящей выгоде Касадора. Было чувство, словно он распродает свою душу по кусочкам.

— Идем. На улице стемнело.

Он уже выбрался из лаза, когда услышал слова ден Суриэля:

— Даже если мы терпим неудачу, я должен верить, что сами попытки имеют значение, и мир становится от этого чуточку лучше.

Это было до тошноты в стиле паладинов. Астарион закатил глаза. Но самым худшим — абсолютно худшим — было то, что, против своей воли, он действительно почувствовал себя от этих слов капельку лучше.

Он направился к речной двери, но остановился, когда ден Суриэль окликнул его по имени. Этот голос, похожий на золотистый гравий, делал со слогами нечто такое, что било прямо в пах Астариону — и, чуть более окольным путем, в мозг.

— Секундочку, если позволишь. — Ден Суриэль поднял руку. — За вон той стеной что-то есть. Я заметил это, когда мы только вошли.

Астарион проследил за его взглядом к одной из многочисленных стен, разобранных на кирпичи. За ней скрывался полуразвалившийся угол старых городских руин — камни были настолько древними и выкрошившимися, что даже обитатели Врат Балдура не нашли им применения.

— Вон там, в проломе. Могу поклясться, я что-то вижу.

— Мой дорогой паладин, мы в канализации. Лучшее, что можно найти здесь в дыре, — это живые крысы. Всё остальное — еще хуже.

Ден Суриэль проигнорировал его, осторожно пролезая через пролом в кирпичной кладке. Астарион подавил вздох. Не будь этот человек настолько потенциально полезен…

— Вот. Я так и думал. — Ден Суриэль отстранился, чтобы Астарион мог заглянуть внутрь. — Не узнаешь форму? Это алтарь.

— Алтарь? Кому? Богу водостоков?

— Не уверен. Но зла от него не исходит. — Ден Суриэль скинул мешок и опустился на колени, расчищая пыль руками.

— Вряд ли бог водостоков оказался бы злым. Возможно, трикстером. — Астарион задумался. — Хотя мне вот приходит на ум, что жрец, способный исцелять трубы наложением рук, мгновенно сколотил бы состояние за гранью алчных грез. Очевидно, ты выбрал не ту специализацию.

Ден Суриэль хмыкнул, но продолжил расчистку. Теперь, когда часть обвалившегося камня была убрана, Астарион разглядел нишу и нечто, что давным-давно могло быть небольшой купелью. Он был поражен тем, что паладин вообще это заметил, но, возможно, если ты слуга божественного, у тебя развивается чутье на подобные вещи.

— Он здесь уже очень давно, — сказал ден Суриэль, проводя пальцами по истертой резьбе. — Не узнаю это божество.

— Похоже на змею. Змеиные боги редко предвещают что-то хорошее.

— Верно, но не всегда. Столетия назад змеи считались символом исцеления. А этой резьбе как минимум столько же. — Ден Суриэль сел на корточки. — Думаю, это местный мелкий божок. Возможно, забытый аспект какого-то более крупного божества.

— Восхитительно. Сегодня мы совершили прорыв в археологии. Мы можем идти?

— Минутку. — Аасимар сунул руку в свою бездонную сумку, порылся в ней секунду-другую и извлек несколько предметов.

Астарион закатил глаза и привалился к стене. Девять Преисподних, почему именно паладин? Да, они хороши в сокрушении нежити, но потом им непременно нужно подружиться с каждым забытым клочком божества отсюда и до самой Бездны. Даже со змеями — если это вообще змея, а не червяк, не шнурок для ботинок и не символическое олицетворение смерти для каждого, кто на нее посмотрит.

С того места, где он стоял, змея казалась косоглазой. Вероятно, это было лишь повреждение резьбы, но с высунутым языком морда выглядела отчетливо глуповато.

Ден Суриэль, не смутившись, отломил кусок путевого хлебца и положил в нишу, затем насыпал сверху горсть соли. Следом появился огарок свечи.

— Я приношу этот дар по доброй воле, Древний, — произнес он, зажигая свечу. Его голос звучал спокойно и абсолютно естественно. — Если у тебя есть благословение, прошу, даруй его. Если нет, я прошу лишь о том, чтобы ты продолжал существовать.

Астарион как раз придумывал витиеватую шутку про змей и стояние на коленях, когда пламя свечи дрогнуло, и что-то произошло.

Это не было чем-то плохим. Или хорошим. Честно говоря, это вообще мало на что было похоже, за исключением того, что в коридоре было два человека, а на одно короткое мгновение их стало три. Третий был невидимым и безмолвным, но Астарион всё равно ощутил его присутствие — мимолетное, как вспышка, — сопровождавшееся запахом, таким слабым, что он мог бы сойти за призрак благовоний.

Едва ли это можно было назвать чудом. Так, чудушком. А еще это вызвало у Астариона приступ иррациональной ярости.

После того, как меня обратили, я стоял на коленях перед любым богом, который, как мне казалось, мог меня выслушать, и молил о помощи. Ни один не ответил. Ни один даже не взглянул в мою сторону. А этот твердолобый, обросший мышцами ублюдок со своей искренностью и верой просто берет и мимоходом взывает к богу, которого уже почти не существует?

Он резко развернулся и зашагал прочь, к речным ступеням. Как и у старого бога, в нем не было силы веры, ему нечего было даровать. Всё, что у него осталось, всё, что у него было на протяжении долгих лет, — это лишь способность существовать.

— Так. — Астарион кивнул, когда ден Суриэль присоединился к нему на вершине речных ступеней. Вместе они посмотрели на Чионтар, который изо всех сил старался изображать из себя море. — Есть кое-кто, кто, как я полагаю, может нам помочь.